Из беседы Антона Нестерова с Ольгой Седаковой (1998) :

«А.Н. ...И после этого бездомность как ощущение века: все, на чем строился уют века прошлого, оказалось потеряно в веке двадцатом... Но из бездомности, из лишенности чего-то – отсюда и слышится, по-моему, самая цитируемая целановская фраза, что “действительности нет, ее надо создать”. Бездомность как отмена вообще всякой действительности; и дальше все, как потерпевшие кораблекрушение, цепляются за обломки: за язык, например, – может быть, последнее, что позволяет создавать действительность. Потом Бродский договорил это до предела...

О.С. До предела – я не думаю... Мне кажется, что опыт Бродского менее радикален, чем у многих других в этом отношении. Его речь спокойней, его позиция – меланхолический стоицизм, близкий Кавафису (поэту докатастрофическому, заметим). Зная о неизбежном исходе нашего фермопильского сражения, тем не менее, мы будем продолжать “ставить слово после слова”.

А.Н. Ведь Целан еще пересоздает язык, но он не думает, что язык его спасет.

О.С. Нет, конечно.

А.Н. У него нет этого оденовского отношения к языку: “время боготворит язык и прощает всех, кем он жив”.

О.С. И “время” и “язык” для Целана – не последние реальности. Целан – человек, я бы сказала, со слишком сильными духовными потребностями, чтобы ипостазировать язык и в нем искать спасения. Ему нужно что-то более реальное и более первое, чем язык. Да и идея противостояния всеразрушительному времени – тоже не для него. Он не травмирован бренностью бренного, конечностью конечного, Endlichkeit:

Я слышал, как пела ты, бренность.

Для Бродского бренность не поет. Она рассыпается в пыль, равномерно, необратимо. Говорящий мужественно и монотонно констатирует этот космический процесс. Из библейских книг Бродскому отзывается разве что Екклезиаст. Самая непредельная книга. Видимо, эта бренность не так любима, ее не настолько жаль, чтобы она запела. Поэтому мне и кажется, что Бродский, вслед за Оденом, заметно снизил задачу поэзии. Она была радикальнее, чем борьба с разрушительным временем и служение языку, в котором все – почему-то – останется (как будто мы не знаем, что и языки умирают).

Погибшее было спасенным.
И сердце – как крепость, как рай.

Это Целаном сказано не о языке, не о словесности – о посещении сердца»