В итоге понимаешь, что прорастает не только сам спектакль, но растут актеры. И все вместе они выращивают зрителя. Каким бы он ни был. Главное, чтобы зритель сам хотел расти, чтобы хотел видеть.

И конечно, режиссер-садовник помимо собственного видения текста и сцены признает любые иные интерпретации, он признает субъектность и актеров, и зрителей. Но прежде всего субъектность автора пьесы. Именно отсюда буквализм в воспроизведении текста на сцене. А текст мне прислали. Я его все же прочитал! Не мог не прочитать. Пусть и после спектакля.

9) Дом. Старый дом. Полный воспоминаниями. Переполненный. Она совсем пожилая. Она в ситуации дожития и понимает это. Она вспоминает. А что ещё остаётся? Вспоминая, хочет вернуть прошлое. Когда есть и сын, и муж. Когда чужие собаки не подходили к дому и не гадили в саду. Когда свет на верхнем этаже светил на всю округу, как маяк.

Ее собеседница - молодая женщина. А может это она и есть? Может она видит себя в ней? И ведёт разговор сама с собой? Мы же все, даже разговаривая с другими, заполняя строчками экраны гаджетов, сочиняя музыку, разговариваем с собой. И здесь две героини, две актрисы постепенно превращаются в одну. Искренность предельная. Ведь разговаривать с собой можно только так. На пределе.

Самая главная исповедь - исповедь перед самим собой. Здесь нельзя соврать. Можно притвориться, но это не будет исповедью. Но так страшно раскрыть себя себе. Главная героиня постепенно раскрывается, проговаривает себя себе и уходит. Фактически умирает. Появляется новая, молодая.

10) Старость и молодостьн. Скаредность и щедрость. Прошлое и будущее. Сын ушедший и сын настоящий. Холод и тепло. Правила и их нарушение. "Я поставлю сумку на пол. Не ставь! Нет, поставлю! Не поставишь, черт побери! Поставлю! Это будет последнее, что ты сделаешь!". Драматизм нарастает. В руках уже топор. И вдруг эмоциональная инверсия. На грани тишины и мирной смерти... "И похоронишь меня? Похороню. Выберешь красивый камень? Выберу красивый камень".

И вот уже в зале все слышат: ты - это я, я - это ты. И сумка ставится. Пространство дома-мира присвоено. Смерть превращается в жизнь.

11) Разговор скачет. В нем иногда и часто теряется нить. Может показаться, что действо непоследовательно, что нет логики. Это разговор с прошлым? Да. Разговор с сыном и мужем? Да. С отцом - да. С собой? Да.
Очень больно спрашивать себя и давать себе же ответы. В этих вопросах и ответах и не может быть жёсткой сюжетной линии. Мы же с собой тоже говорим не на языке линейной логики. Говорим воспоминаниями, красками, моментами, впечатлениями. В это мгновение мы с играем с детьми 40 или 10 лет назад, а в следующее уже хороним мужа или жену. Раз - мы в школе на уроке математики, два - едим ризотто в Риме, три - ссоримся с лучшим другом, четыре - вспоминаем как мама тебе самому читала книгу. Это нормально. Иного не дано. И потому в тексте спектакля и пьесы не стоит искать однозначных последовательностей. Их просто не может быть по определению.

11) Я не случайно чуть выше написал, что мы слышим исповедь. Сакральное в спектакле присутствует с первых звуков. Речь героинь отрывиста. Паузы часто не только между словами, но и слогами. Попробуйте произнести абсолютно бытовую фразу с интонационными промежутками : "Ко-то-рый час? Толь-ко что про-би-ло семь". Просто попробуйте так говорить. И вдруг окажется, что абсолютно профанное, мирское, обыденное начнет приобретать более глубокий смысл. Вплоть до религиозного, сакрального. Ощущение превращения обычной жизни в нечто большее накрыло внезапно и не отпускало все три часа спектакля. Границы здесь и свыше стёрлись. Бог оказался с человеком и в человеке.

12) Мы же понимаем, что дом, поглощаемый тьмой, - мир. Наш мир. И другого дома-мира нет и не будет. НЕ БУДЕТ! Мы все в этом доме. Мы все в себе. Мы учимся говорить с собой. Да, вокруг собачье дерьмо. И не все от нас зависит. Но при этом стоит ли спрашивать, как это делает старая женщина, сколько стоит дым, сколько стоят дрова для камина, сколько стоит содержать этот дом. Но этот вопрос звучит.