​Зебальд, «Аустерлиц» (перевод Марии Кореневой)
Живущий в Уэльсе подросток после смерти приемных родителей узнает, что его настоящее имя не Дэвид Элиас, а Жак Аустерлиц. Жак поступает в университет, он изучает историю архитектуры, особенно его занимают вокзалы. На одном из них, в Лондоне, его охватывает прустовское оцепенение – он видит мальчика, который прижимает к груди рюкзак, и вспоминает, что в 1939 году именно на этот вокзал свозили детей-беженцев, и он был одним из них, и точно так же прижимал к груди рюкзак, и именно отсюда приемные родители забрали его в город Бала, в Уэльс. Так начинаются его блуждания, попытка отыскать собственную историю, понять кто он.
Медленный и медитативный, почти бессюжетный «Аустерлиц» больше всего напоминает именно блуждание. Читать Зебальда как всматриваться в туман: в тексте здесь и там то и дело проступают очертания вещей, и ты все время пытаешься по этим очертаниям угадать, что именно видишь. Особенно это ощущение – ощущение всматривания и постоянных сомнений – усиливается благодаря одному из главных зебальдовских ноу-хау – свои романы он всегда снабжает фотографиями, их тут много, и все – черно-белые и зернистые. Фотографии, надо сказать, не уточняют, а наоборот – умножают сомнения. Вот я смотрю на фотографию мальчика в белом платье (см. обложку) – и автор говорит мне, что это Жак Аустерлиц. Но если на фото Жак, значит ли это что он – реальный человек, а не персонаж? Я думал, что читаю роман, вымысел, разве нет? И если это не Жак, то кто же тогда на фото?
Сама идея с фотографиями создает интересный эффект: с одной стороны мы привыкли думать, что фотография – в отличие от текста – не может врать; она буквальна. С другой: Зебальд показывает читателю изображения людей и называет их имена, и вот я уже откладываю книгу и начинаю гуглить, пытаюсь понять – откуда эти фотографии взялись, и где, в каком месте Зебальд меня обманывает – и обманывает ли?

Еще надо сказать, что «Аустерлиц» - очень архитектурный роман. Не только в том смысле, что он об архитектуре, но и в смысле внутреннего устройства – историю Аустерлица мы узнаем не от него лично: рассказчик (опять же: кто он? сам Зебальд?) пересказывает то, что ему пересказал Жак, который пересказывает истории других людей, поэтому в тексте то и дело возникает задвоенная, а то и затроенная атрибуция, например:
«Я помню, сказала Вера, сказал Аустерлиц, что именно от тетушки Оттилии ты в три с половиной года научился считать»
или еще круче:
«Как-то раз, не помню уже в связи с чем, вспоминала Вера, сказал Аустерлиц, Максимилиан рассказывал, как он однажды <…> повстречался с несколькими отдыхающими…»
Звучит очень путано, и не очень понятно, но штука в том, что так и задумано. История о попытке обрести память должна быть именно такой: блуждающей, чуть в расфокусе и как бы с чужих слов, после нескольких итераций пересказа. В конце концов, это роман о блужданиях – и в этом смысле его форма идеально отражает содержание.
>>>
Цитата:
«Я страшно разнервничался, поскольку думал, что столь раннее ослабление зрения будет теперь только прогрессировать, и почему-то вспомнил о том, что вплоть до конца девятнадцатого века, как я вычитал где-то, оперным певицам перед самым выходом на сцену, равно как и юным барышням, когда их представляли потенциальному жениху, капали на сетчатку несколько капель дистиллированной жидкости, произведенной из белладонны, вследствие чего глаза у них сияли преданным, неестественным блеском, а сами они при этом ничего не видели».