​​​​​​Прочитал новую пьесу Мартина Макдоны («Залечь на дно в Брюгге», «Три билборда...» и т.д.) и в очередной раз убедился, что в плане безумия ему нет равных. Называется пьеса «A very very very dark matter», а сюжет такой: на чердаке у Ханса Кристиана Андерсена есть ящик, в котором живет чернокожая пигмейка из Конго. Ее зовут Мбату, но Андерсену лень произносить такое сложное имя, он называет ее Марджори, заставляет писать сказки и истязает, если она отказывается.
Там в первом акте есть сцена, когда бухой Андерсен заходит на чердак после чтений «Русалочки» и хвастается тем, что все ему аплодировали.
Марджори: Им понравилось?
Ханс: Они в восторге! Даже толстые дети, там было много толстых, богатых детей.
Марджори: Им понравилась моя «Маленькая черная русалочка»?
Ханс: Эммм... да. Хотя, знаешь, мне пришлось чутка отредактировать сказку. Совсем чуть-чуть.
Марджори: Отредактировать?
Ханс: Ну, название там... и героиню.
Взволнованная Марджори подходит к стеклу.
Ханс: Черных русалочек не бывает!
Марджори: Но...
Ханс: Что?
Марджори: Русалочек вообще не бывает. Ты не мог...
Ханс: Еще как мог! Она просто «Русалочка»! Никакого уточнения цвета кожи. А это значит, что она белая, так что заткнись. (Пауза) Да ладно, Марджори, не обижайся. Смотри, я тебе сосиску принес!
>>>
Напомню — пьеса написана и поставлена еще в 2018-м, то есть за год до «Русалочка-гейта» в сети.
Досталось, впрочем, не только Андерсену (в пьесе есть реплика: «Он не только датчанин, но еще и долбоеб»). Еще там фигурирует и Чарльз Диккенс. И его ужасно злит, когда Андерсен называет его Дарвином. «Я Диккенс, мать твою, Дик-кенс! Не Дарвин! Я пишу слезоточивые истории о рождественских детях-инвалидах! А он — всякую поебень о происхождении видов!»
И далее выясняется, что Диккенс тоже держит на чердаке черную женщину-пигмейку (сестру Марджори-Мбату), которая пишет за него романы. Проблема в том, что его заложница недавно умерла, и теперь он не может дописать «Тайну Эдвина Друда».
И если вы читали/смотрели пьесы/фильмы Макдоны, вы можете представить себе уровень безумия, жестокости и абсурда — вот так Диккенс рассказывает о своей заложнице: «Она только сюжеты придумывала, и персонажей... и диалоги. И все описания. Но я помогал ей с названиями! „Холодный дом“, это я придумал. Это роман про дом, в котором очень холодно. „Крошка Доррит“... это про... хотя и так понятно из названия. (Пауза) „Надежды средних размеров“... а, не, это название она исправила обратно».
>>>
Сама пьеса, впрочем, вовсе не о природе творчества и не о писателях, — как можно было бы подумать из краткого описания, — но Андерсен и Диккенс здесь выведены скорее «белыми эксплуататорами», и главной сквозной темой для Макдоны остается колониальная политика и в частности бельгийский геноцид местного населения в Конго. Ближе к концу события скатываются в откровенный сюрреализм: люди скачут во времени, на сцену выходят призраки бельгийских солдат, и главная героиня Марджори расстреливает их из пулемета. Звучит, конечно, как ужасное морализаторство в стиле «запомните, дети, геноцид коренного населения — это плохо». И так и хочется ответить: спасибо, братан, а то мы не знали!
Но в том-то и подвох, что Макдона — не моралист. Точнее, моралист, конечно, но такой, который и сам понимает, как глупо выглядят люди в белых пальто. «A very very very dark matter» — это действительно пьеса о колонизаторах и геноциде, но вовсе не о том, что быть колонизатором и истреблять народы — плохо; это скорее напоминание — пьеса-мемориал — где автор как бы говорит: «вот, смотрите, бельгийцы уничтожили десять миллионов жителей Конго, и я понятия не имею, что мне делать с этой информацией, но я уверен в одном — забывать о таком нельзя».
>>>
На фото — Джим Бродбент в роли Андерсена. Вот кто должен был играть «Джокера»: