18+ Аптекарь

«Цени прискорбное знанье, дитя Европы»,
Забивай себе гвоздики в гроб, чтобы больше не слышать топот
Из-под пыли копыт, отбивающих ритм в брусчатку,
Потому что, ну, кто, как ни ты, лучше всех знал, как выглядит счастье?
Ведь ты пах, как рубашка покойника, как корвалол в аптечке,
Вековые традиции так и не сделали вечным
Лексикон, расширяя границы старенья подспудно:
Я запомнила «нишевый», дальше мне было трудно.
Клейкий ил у ангара — на кирзовом голенище,
Я была, как огарок, хотела — как Чеслав Милош,
Как Арсений Попов в «Тейбл Тайме», с мешком для лото, с шизинкой —
Утверждать, что кабан — это символ, а символу нужен синий.
И читать неразборчиво, постно, по-пономарски,
Вплетя зумерский сленг: «Я не в прайме, но делаем! Газ!», — и
Быть душевной болезнью и с ней же лезть на рожон,
И шептать себе в зеркало: «Нахуй ты не нужён».
Раскидать на таро на японском тайфун и пальник блокпоста
И стрелять по ногам, целясь в малоберцовые кости,
Поджигать чужой дом у реки, чтоб оправдывать предсказанье,
В травяной лабиринт заходить, что увешен был зеркалами.
В зеркалах отражался аптекарь. Аптекарь, вылечи!
Дай другую фамилию, склянки и томик Шиллера.
Дай, аптекарь, мне «душу без боли в просторы вывести»,
Но он был непреклонен, сказал: «Это ты её попросил».
Он был прав: ураганами, ханженством, ропотом, даже матами
Я латала дыру — ей несвойственно быть залатанной.
Только лебеди чёрные плавали на пруду,
Как дублёры мои: это значило, я — в аду.
Этот ад покрывался пылищей от перекрёстков,
Ещё слог будет лишним: однажды ты задохнёшься.
Как фонарь глядит в лужу, наружу и по пятам
Пановать или чваниться тут же ты убегай.
То «инкогнито эрго сум» значило «быть в бегах»,
«Значит, я ещё жив», значит трещины в зеркалах
Прорастали цветами, осколками били в жилы,
Значит, я ещё жив был, раз жилы кровоточили.
На Сущевском — пирушка, торговцы — внутри киосков,
На пирушке пропойца со мной говорит по-польски.
Я беру его за руку, режу без сожаления,
Говорю: «Ещё слово, и стану я отражением,
Тем, в котором твой демон был слаб и почти смешон
И которому шепчешь, что нахуй ты не нужён».
Рассмотрев, как истошно та боль в тебе голосит,
Я скажу тебе, что это ты меня попросил.
К твоему «почему?» контрабас не рискнул солировать,
Пережить не чуму, но падение редуцированных,
Пережить не винил, но кассетник, «Оку» и ижицу,
Наблюдая за тем, как опричник сквозь время движится.
Отличая болотный цвет глаз от болотистой сельской местности,
Отличая фетиш от Икаруса, путаясь лишь в окрестностях,
Эйзенштейн уже снял это: смута уходит с погромами,
Ну, чего непонятно? Не суйся ж, дурак, из комнаты.
За пределами стен диссонанс бьёт и старый голос:
«Я не нравлюсь себе, будь я «вирусом», «хроносом», островом.
За пределами стен только капли и месяц бесятся,
И чертовски приятно взбираться туда без лестницы,
Как чертовски приятно быть шёпотом по ту сторону
Амальгамы. Промозглый дождь в тон тебе моросил.
И когда у аптекаря спросишь просторы без боли ты,
Я отвечу тебе: «Это ты её попросил».