Сильное и большое государство — это одно и то же?

Недавно на стриме Светова и Штефанова случилась дискуссия о том, можно ли считать КНДР сильным государством. Ожидаемо, Светов отвечает на этот вопрос утвердительно — ведь госаппарат в этой стране контролирует чуть ли не все сферы общественной жизни. Штефанов же ссылается на то, что в Северной Корее нет сильных институтов, сдерживающих власть диктатора, а значит и государство там слабое. Кто же прав?

Начнем с того, что ставить знак равно между сильным и большим государством действительно некорректно — бюрократический аппарат может формально обладать широчайшими полномочиями, но при этом быть не способным эффективно распоряжаться ими на практике. В реальной жизни политическая воля никогда полноценно не трансформируется в желаемый результат.

Понять эту разницу помогает концепт state capacity — способности государства реализовывать свои задачи, особенно в условиях сопротивления со стороны влиятельных групп или внешних обстоятельств. Собирать ресурсы, организовывать коллективное действие, поддерживать выполнение своих требований элитами, чиновниками и населением. Этот концепт отражает принципал-агентскую проблему — противоречие интересов владельца актива (принципала) и акторов (агентов), действующих по его поручению. В нашем случае речь идет о противоречии интересов политиков, которые хотят реализовывать свои цели с помощью административных инструментов, бюрократии, которая непосредственно должна выполнять поручения сверху, и всех остальных, которые должны действовать в соответствии с решениями власти.

Существуют разные подходы к оценке дееспособности государства. Можно как смотреть на результат, — насколько государство справляется со своими задачами, собирает налоги и проводит в жизнь свои политики, — так и на то, как именно оно функционирует — смотреть на процедуры и правила игры: контроль над силовым аппаратом, автономность бюрократии от интересов частных лиц, качество политических институтов. В первом случае наиболее общими показателями state capacity оказываются результаты кросс-национальных опросов, где респонденты из определенных социальных групп (бизнес, академия, представители гражданского общества) отзываются о качестве бюрократии в своей стране, а также оценка собираемости налогов. Во втором — анализ институтов, здесь можно вспомнить о проектах вроде Polity IV, V-Dem или Worldwide Governance Indicators Всемирного банка.

Определиться с тем, что такое «большое государство», сложнее. Предположим, что под этим подразумевается оценка доли государственного сектора в экономике (например доля госрасходов от ВВП), уровня налогообложения, зарегулированности бизнеса — анализом этого занимаются международные организации вроде МВФ или консалтинговые фирмы. Возможно, насколько элиты ограничивают политическую конкуренцию — см. проекты, которые я приводил в пример в предыдущем абзаце. Совместить множество этих индикаторов пробует и либертарианский think-tank институт Катона в своем Freedom Index — на мой взгляд, весьма успешно.

Стоит оговориться, что ни один из способов оценки «большого» или «сильного» государства не является идеальным и имеет как свои преимущества, так и недостатки, связанные с методологией исследования или качеством данных.

Подводя итоги, мне кажется, что в нашем либертарианском пузыре (и не только в нем) давно смешались эти две оценки, хотя по факту они не являются синонимичными. Могут ли государства быть большими и слабыми? Да, конечно — см. ту же КНДР, Венесуэлу или Туркменистан. Могут ли быть компактными и сильными? Тоже да — см. Ирландию, Швейцарию или некоторые страны Восточной Европы.