К чему приводит бойкот выборов в недемократических режимах

Каждый электоральный цикл в публичной дискуссии всплывает тема бойкота выборов, столь популярная у части протестного электората. Мне не хочется подходить к ней с бинарным взглядом, а-ля работает / не работает, поэтому я лучше расскажу о том, к каким разным последствиям могут приводить бойкоты выборов в автократиях или переходных режимах.

Для начала определимся с тем, о чем мы вообще говорим. В российском контексте под бойкотом обычно понимают призывы со стороны политиков, не допущенных до бюллетеня, не приходить на избирательные участки. Однако зачастую бойкот — это стратегия коалиции оппозиционных сил по добровольному отказу от участия в выборах, даже если такая возможность есть. Многие случаи объявления бойкота оппозицией вообще оказываются инструментом ведения переговоров с властью: например, чтобы угрозами заставить ее изменить процедуры проведения выборов или зарегистрировать кандидатов. В таких случаях отказ от участия в выборах не является финальным этапом.

Объявляя бойкот, оппозиция надеется на то, что ее неучастие в выборах ударит по легитимности процедуры и стабильности режима: например, выборы сорвутся из-за недостижения порога явки (в России его, кстати, нет), люди не признают их итогов и выйдут на улицы, либо зарубежные государства откажутся признавать итоги голосования. Но происходит ли это на самом деле?

Начнем с того, что бойкот ударяет по представленности оппозиции и ее легитимности. Власти, наоборот, получают более уверенное большинство. Этот факт может служить сигналом для правящей группы, что оппозиция слаба и непопулярна, ее можно еще сильнее подавлять, а также править без оглядки на позиции альтернативных политических сил. Случаи, когда иностранные государства оказывали давление на режим после бойкота выборов оппозицией, напротив, крайне редки. Об этом пишет, например, политолог Мэтью Франкель, изучив 171 кейс реальных бойкотов или угроз бойкотов с 1990 по 2009 год.

Например, в 2002 году ведущая оппозиционная партия Того бойкотировала парламентские выборы: правящая партия забрала себе практически 90% мандатов в парламенте и переписала конституцию, отменив ограничения по срокам для президента. Бойкоты выборов 2004-2005 годов венесуэльской оппозиции привели к усилению позиций правящей партии во главе с Уго Чавесом. В 2020 году ведущие сербские оппозиционные партии решили не участвовать в выборах: тогда власти опустили проходной барьер с 5% до 3%, правящая партия и ее союзники получили подавляющее большинство в парламенте, в который помимо них прошло несколько крошечных партий. Сравнительно недавний случай — местные выборы в Грузии 2025 года, когда часть оппозиции решила в них не участвовать. Все эти кейсы не привели к какой-либо международной изоляции правящей группы или отмене выборов.

Оговорюсь, что тот же Франкель пишет, что успешных случаев именно угроз бойкотом больше, чем успешных реализованных бойкотов: то есть иногда подобный шаг может помочь оппозиции изменить правила игры в пользу большего плюрализма.

Долгосрочные последствия от бойкотов в недемократиях противоречивы. Проанализировав базу случаев отказа оппозиции от участия в выборах в гибридных (meh) режимах за 1981–2006 годы, политолог Иэн О. Смит пишет, что между бойкотами и будущим поражением таких режимов на выборах есть связь. При этом бойкоты скорее не приводят к повышению политической конкуренции при следующем политическом режиме: выходит, что бойкоты и демократизация не связаны друг с другом.

В общем, простое неучастие в выборах для оппозиции — это рискованная и почти наверняка провальная стратегия, которая приводит к ее маргинализации и усилению режима, а не к отмене выборов или их непризнанию иностранными государствами. Угроза бойкота со стороны широкой и популярной коалиции, возможно, в отдельных случаях может способствовать изменению электоральных правил. На мой взгляд, прошлый опыт говорит о том, что даже в условиях ограниченной конкуренции участие в выборах для оппозиции (прямое или опосредованное) — более предпочтительный вариант, чем их игнорирование.