СМЕРТЬ
И человек пустился в тишину,
Однажды днём кровать и стол отчалили.
Он ухватился взглядом за жену,
Но вся жена разбрызгалась. В отчаянии
Он выбросил последние слова,
Сухой балласт — «картофель…книги…летом»
Они всплеснули, тонкий день сломав.
И человек кончается на этом.
Остались окна (женщина не в счёт);
Остались двери; на Кавказе камни;
В России воздух; в Африке ещё
Трава; в России веет лозняками.
Осталась четверть августа: она,
Как четверть месяца, — почти луна
По форме воздуха, по звуку ласки,
По контурам сиянья, по-кавказски.
И человек шутя переносил
Посмертные болезни кожи, имени
Жены. В земле, весёлый, полный сил,
Залёг и мяк — хоть на суглинок выменяй!
Однажды имя вышло по делам
Из уст жены; сад был разбавлен светом
И небом; веял; выли пуделя –
И всё. И смерть кончается на этом.
Остались флейты (женщина не в счёт);
Остались дудки, опусы Корана,
И ветер пел, что ночи подождёт,
Что только ночь тяжёлая желанна!
Осталась четверть августа: она,
Как четверть тона, — данная струна
По мягкости дыханья, поневоле,
По запаху прохладной канифоли.
Специально для второго номера «Поэзии» мы попросили поэта, критика и историка литературы Валерия Шубинского поразмышлять о поэтессе и писательнице Аделине Адалис (1900–1969) — и сегодня предлагаем прочесть эссе о месте Адалис в литературной среде 1920–1950-х годов и о том, как сложилась её творческая жизнь.
Поразительно, что два самых известных стихотворения Адалис — это два реквиема. Второй написан десять лет спустя и посвящён Багрицкому. Славой же своей он обязан Мандельштаму и его восторженной рецензии на вышедшую наконец-то, после пятнадцати лет работы, книгу Адалис. Само появление этой рецензии в начале воронежской ссылки в местном журнале поразительно перекликается с известной статьёй Кузмина о Багрицком: возможность похвалить успешного или успешно перестроившегося младшего коллегу — это был в обоих случаях подарок опальному или «сомнительному» классику, «свидетельство его перестройки». Но Мандельштам был искренен.
Читать материал