Я к вам пишу

город выпил цикуту
холодным телом
осел на землю
каменной грудой
грязно-серой
да жженным небом
 
скорая помощь
труп бетонный
спасать не приедет
паталогоанатом
удушья симптомы
занес в реестр

левиафан покойный
официально признан
для жизни годным
только укройте
туманом склизким
как тело в морге
 
люди внутри
великана мертвого
и не заметят
что тоже мертвы
и что яд растёкся
по всей планете
 
цикута течёт
сквозь щели в стене
по квартире туманом
внутри меня лёд
я довольна вполне
таким раскладом
 
пожарные не успели
оказались напрасными
ночные рейды
мы сами сгорели
при тысяче градусов
по Фаренгейту

моя кровь —
не вино,
а варенье —
густое, тягучее,

из прокисших
закатов
и заржавевших
труб.

видишь,
как на треснувших
гжельских
блюдечках

линии 
трупными венами
голубыми
бегут?

грязных
московских луж
карамель,
купола конфетные,

жжёные,
почерневшие,
полые
изнутри,

пряников сахарных
засохшие, пыльные
изразцы
рельефные,

матрёшки,
снаружи яркие,
но с нутром гнилым —
вскрой, посмотри.

засахарившимися
сосудами
сквозь кожу неба
нити червлённые —

Мокошь 
пряжей поранилась.
на пальцы свои
намотай

чёрный туман,
ватой
сахарной
застревающий в горле...

...да не гнушайся,
милый мой,
приходи
на чай.

вскройте мне вены —
натяните
кровавые ошмётки
упругих нитей,
намотайте на пальцы
колючей пряжей,
чтобы сердце,
как в коконе —
навечно ваше,

дорогая моя,
как
вы 
мне
ненавистны —

мне на ладони
вашей
единственно —
место.

пусть я распята
на этих живых растяжках,
как полотно
на мольберте
вашей
белой
рубашки.

тянусь к вам сама,
разрывая себя до основы,
ломая,
вскрывая
душу
на белом столе
операционном.

тяните же нити!
тяните!
сильнее
им
уже
не порваться.

пусть бурая
липкая
жидкость
окрашивает
ваши
белые
пальцы.

смотрите:
я
мягко стекаю
в излом ваших кистей,
разобранная
на струны,
на жилы,
на нежность.

любимая,
вскройте меня
как грудную клетку —
там
пусто
без ваших
движений —

да не ошибитесь —

в прошлый раз
хирург ошибся,
вместо
опухоли
вырезал
само
сердце

И в пролёт
          не брошусь,
и не выпью
          яда,
и курок
       не смогу
               над виском
                         из-за вас
                                  нажать.
Не тратьте
          напрасно
своего
      прекрасного
                 взгляда —
больше
      мне нечего
                вам,
                    дорогая моя,
                                сказать.
Желаете
       или нет —
короновать
          не буду,
а душу
      цветущую
              могу
лишь
    ненавистью
              выжечь.
Подавитесь
          углём,
                родная,
пепла
     осыпьтесь
              грудой,
сердца
      нет у вас —
оковать
       железом
              нечего —
так не пытайтесь
                выжить.

нет, мой дедушка не был вишней
и никогда вишнёвым соком душистым
не стекал по губам,

не цвёл по весне и не прятал в цветах ветки -
вишни в Москве вообще попадаются редко,
в основном по садам.

мой дедушка пах бензином и горькой махоркой,
жил в бетонном паноптикуме коммунальной квартиры убогой,
где сырость и мрак.

родился, прожил и умер под картонным советским небом
с запахом табачного дыма "Прима" и вечно пьяным соседом,
с детства матери помогал,

стоял в бесконечной очереди за хлебом в потёртых отцовских ботинках,
читал "пятилетку - в четыре года!" и "слава труду!" на картинках,
был единственным мужчиной в семье - 

отца убили, может быть, подо Ржевом, в безыменном болоте,
посмертно присудили медаль за отвагу и доблесть.
он быть хотел, как отец,

таким же широкоплечим, высоким, сильным, добрым и смелым.
с тринадцати подрабатывал то грузчиком, то в цеху, то в котельных,
заработал бронхит,

всё детство и юность - в бесконечных трудах и заботах,
носом кровь, ожоги на руках, к двадцати - варикоз от тяжёлой работы,
гипоксия, тромбофлебит...

он вставал до зари, садился за руль кита железного, усталые туши
возил по маршруту привычному. сам свой пояс затягивал туже,
но покупал игрушки и книги детям.

у него была трудная жизнь и выстрадал он немало.
дедушка, дорогой, я тебя никогда не видела и не знала,

но, надеюсь, ты стал всё же вишней, родной -

хоть
после
смерти...

I.
пустили по кругу седьмому
в кровавом кипеть флегетоне
расстреливают кентавры

и что что пустили по кругу
и что что порвали до крови

по сути
такой пустяк
а карается
адом

II.
душа взлетела к потолку
над этой люстрой в серой пыли
как Беатриче сверху смотрит
на то
как втаптывают в грязь
чужую сломанную куклу
как забивают гвозди в руки
глядит
и не мешает рвать

пусть их

III.
в казенном белом кабинете
минос вбивает в протокол
какой был градус? время? юбка?

он обвивает свой блокнот
хвостом измятого отчета
и отмеряет твой процент
вины
в твоем же адском круге

ты виновата в том
что сожжена

подписано

IV.
шумит трамвай
осенний лимб
заполнен тенью в серых куртках
они спешат 
они жуют
они пьют кофе и смеются
не зная что сквозь них прошел
живой мертвец
и воздух в радиусе метра
еще воняет серой

V.
внутри обугленная пустота
хрустит
набившийся в легкие
пепел
задыхайся девочка
ты
повзрослела

небо над головой
вспыхнуло
миллионом лезвий
звёздам
любопытно посмотреть
на ту
что уцелела

e quindi uscimmo a riveder le stelle*

светает. поэту очень хочется спать,
он упрямо сидит, зевает...
муза шальная обещала быть ровно в пять,
но, видимо, опоздает.

он, наливая сотую рюмку, нещадно её материт,
а всё же спать не ложится,
достаёт сигару, затягивается. наконец стучит
беспардонная муза-блудница.

в комнату вместе с нею вваливается перегар,
смят костюм и поломана лира.
"завела будильник, но проспала, пардон муа.
не найдётся ли прикурить, брат?"

поэт удивляется. "как же, погоди, погоди,
а рифмы, а вдохновенье?
я всю ночь тебя ждал, мне строки нужно плести,
закончить стихотворенье!"

муза лениво расстёгивает пуговицы пиджака,
сплёвывает на пол.
"ты это, слушай, Саш (или как тебя там),
не много ль себе захапал?

какие стихи? кукиш с маслом тебе, родной!
исчерпан лимит на рифмы!
а если приспичило, по стоимости договорной -
подмигивает - можем так, по старинке!

не понял? послушай, Сашка, к чёрту твои стихи,
верлибры твои не заводят,
покажи мне твёрдую форму, ну, размер, по-мужски!
уу, тугодум, не доходит...

ладно, прямо скажу: сегодня натурой беру.
брови не хмурь возмущённо!"
вздрагивает поэт, шарахается к окну.
"вы с ума сошли?! мой инструмент - слово!

ведь вы... вы должны мне строки на ухо шептать!
а вы вздумали - раздеваться!
я - поэт! мы с вами искусство должны создавать,
а не притон кабацкий!"

муза разочарованно тянет: "просел твой стих..."
кривит презрительно губы.
"в нём не осталось ни рифм, не размера. он не стоит...

...в каталоге союза писателей, я имею в виду.
а ты, дурак, чё подумал?"

небо
шуршит по коже
плюшевым кашемиром

утром
пахнет хлебом ржаным
и тёплым парным молоком

шалью
кутает шёлковой
с россыпью звёзд ювелирной

спину
титана могучего
небесный держащего свод

только
позвоночник-колонна
треснуть под весом может

только
плечи вросли
в гранит. теперь всё равно

звёзды
уже не сияют
они впиваются в кожу - 

гвозди
забитые наспех
в Господа облачный гроб

бремя
океана лазурного
он нести обречён вечно

солнце
лучами жестокими
выжгло Атланта глаза

камнем
он обернулся
и уже не расправит плечи

он
несёт мирозданье распятое
вселенной безмолвной навстречу

слепому
лишь
после смерти
достанутся
небеса

♡

18.03.26🕯

портрет, составленный из пороков всего нашего поколения (людей, о коих не сужу, затем, что к ним принадлежу), в полном их развитии
 
я к вам пишу вконтакте
потому что в телеграмме
к вам сообщение отправить
можно только с премом
а он как-никак стоит денег
и родители не разрешают купить
потому что это деньги на ветер
 
нажимаю отправить 
чего же вам боле
я и так уже кажется
вся в вашей воле
и к моей одинокой доле
вы жалости не храните
вам всё равно
признайте
и за беспокойство
простите
 
зачем вы появились в моей жизни
я бы наверное так и жила
среди кукольно-икеевского интерьера
пила галоперидол
делая вид 
что это кофе
а может и не галоперидол
а анафранил
а может вообще цианид
так чтобы сразу передоз
врала бы доктору что всё хорошо
иду на поправку
и пока живу
а давайте
я буду ромео
а вы джульеттой
прошу
 
души неопытной волненья
смирив со времнем
(но чисто гипотетически
и почти скорее всего что нет)
я бы наверное
жила вполне счастливо
хоть и не богато
с компом
и возможно с котом
взятым из приюта со странным названием
"Пёс его знает"
"ЛапУсики"
или
"Шерше ля Шерсть"
 
другой
нет ни за что на свете
я не отдала бы сердца коту
это как-то слишком тупо
и в вышнем завете не суждено
бог был бы против
я знаю
что если он вообще есть
он послал мне тебя
или просто послал
по известному адресу
не так ли мон шер
 
я жду тебя
вернее твоего ответа
зачем мне собственно ты
 
лучше купи мне прем
будем каждый вечер переписываться в тг
потому что вк как-то старомодно
лучше подари мне дорогие нфт
с милой подписью
что-то вроде
"моей самой пушистой пушистости
от её главного обожателя"
или 
"если бы каждая моя мысль о тебе
становилась звёздочкой
вселенная бы сошла с ума
от тесноты"
что-нибудь такое приторно-ванильно-неискренне-мечтательное
хотя нет
мне пожалуй не нужен
ты
 
кончаю
но перечитывать лень
отправлю как есть
вы поймёте и не осудите
а если осудите
просто заблокируете
и тогда я
напишу кому-нибудь другому
 
если честно мне как-то даже всё равно
кому
 
пэ.сэ. 
всё равно
потерялась
в потерянном поколении
зумеров
 
пью латте
исключительно на банановом
и листаю
рилсы
 
нет у меня не депрессия
просто кончился дофамин
листаю дальше
кофе горький
как моя жизнь
или анафранил

вечер
подлей мне в рюмку
кроваво-винно-вишнёвых небес
выпью залпом
не морщась
чтоб внутри не болело

август, август
заверну тебя в тёплый пушистый плед
ты здесь?
август, август
липкой сахарной ватой заткну
прореху в небе
 
оно
заржавело закатом
и трубы текут дождём
ветер попьяне хлещет в виски —
навылет —
без сожаления

лето снова пахнет
гниюще-яблочным
сентябрём
он, кажется, не промахнулся
стреляя
на поражение

2.
В душном классе
повис запах мела
и мокрой
тряпки.
 
За толстыми окнами
сереет
тусклый
осенний
вид.
 
Там, на грязной дороге —
пробка
из иномарок.
 
В классе литературы
время
от скуки
спит.
 
У доски стоит бледный,
измученный школьник
девятого «Ы» класса,
 
тоскливо переминается
с ноги
на ногу,
умоляющим взглядом
смотрит
на часы на стене.
 
Он ненавидит 
литературу,
поэзию,
футуристов
и другие подобные сказки,
 
у него 
к Маяковскому,
знаете ли, 
личная неприязнь,
с Лермонтовым 
и Пушкиным
наравне.
 
он бубнит монотонно,
сам себя не понимая,
 
что смазывал
карту
рыбы,
 
океаны плескал
куда-то там,
но,
кажется,
не туда,
 
блюдо показывал,
какое?
да фиг его знает!
 
и вообще,
вы не могли бы
 
с Маяковским своим,
Гипербола Литотовна,
не донимать
дитя?
 
Гипербола Литотовна,
в массивных очках роговых,
за которыми глаз не видно,
 
смотрит в свой ноутбук,
совсем
не слушая
ученика,
 
заполняет равнодушно журнал,
медленно
и солидно
 
ставит тройку.
План выполнен,
тема закрыта, 
параграф сдан.
 
3.
Мир и свободный труд — народам;
вам — орден на грудь.
Вы за родную страну
перевыполнили
план и норму.
Быть поэтом
в государстве Российском  —
почетный путь!
Вам — орден на грудь.
Мир и свободный труд — народам.