Василий Розанов

Статьи мои собраны в книгах:
1. «Сумерки просвещения», 1899 г.
2. «Природа и история», 1899 г.
3. «Литературные очерки», 1900 г.
4. «Религия и культура» (два издания), 1900 г.
5. «Легенда о Великом Инквизиторе» Достоевского». Три издания.
6. «В мире неясного и нерешенного» (главная идейная книга). Два издания, 1904 г.
7. «Семейный вопрос в России», 2 тома, 1905 г.
8. «Около церковных стен», 2 тома, 1907 г.
9. «Ослабнувший фетиш», 1907 г.
10. «Место христианства в истории», 1901 г., брошюра.
11. «О декадентах», 1907 г., брошюра.
12. «Метафизика Аристотеля». Книги I—V. Перевод и комментарии в сотрудничестве с П. Д. Петровым (учитель гимназии в Ельце).
Служил сперва учителем истории и географии (Брянск, Елец, Белый), потом в Государственном контроле, потом — нигде. Служба была так же отвратительна для меня, как и гимназия. «Не ко двору корова» или «двор не по корове» — что-то из двух.
В. Розанов

Сотрудничал я в очень многих журналах и газетах, — всегда без малейшего внимания к тому, какого они направления и кто их издаёт. Всегда относились ко мне хорошо. Только консерваторы не платили гонорара или задерживали его на долгие месяцы (Берг, Александров). Сотрудничая, я чуть-чуть приноровлял статьи к журналу, единственно, чтобы «проходили» они: но существенно вообще никогда не поддавался в себе. Но от этого я любил одновременно во многих органах сотрудничать: «Одна часть души пройдёт у Берга.». Мне ужасно надо было, существенно надо, протиснуть «часть души» в журналах радикальных: и в консервативнейший свой период, когда, оказывается, все либералы были возмущены мною, я попросил у Михайловского участия в «Русск<ом> богатстве». Я бы им написал действительно отличнейшие статьи о бюрократии и пролетариях (сам пролетарий — я их всегда любил). Михайловский отказал, сославшись: «Читатели бы очень удивились, увидав меня вместе с Вами в журнале». Мне же этого ничего не приходило в голову. Материально я чрезвычайно многим обязан Суворину: ни разу он не навязал мне ни одной, ни разу не внушил ни одной статьи, не делал и попытки к этому, ни шага. С другой стороны, я никогда в жизни не брал авансов, — даже испытывая страшную нужду. Суворин (сколько понимаю), тоже ценит во мне нежадность: и как-то взаимно уважая и, кажется, любя друг друга (я его определённо люблю, но и от него, кроме непрерывной ласки, ничего не видел за десять лет), — хорошо устроились. Без его помощи, т.е. без сотрудничества в «Н<овом> во<емени>», я вот теперь не мог бы даже отдать детей в школы: раньше хватало только на пропитание и квартиру, и жена в страшную петербургскую зиму ходила в меховой кофте, не имея пальто. Но моя прекрасная жена никогда ни на что не жаловалась, в горе — молчала, делилась только «хорошим»: и вообще должен заметить, что «путеводной звездой» моей жизни служила всегда эта вторая жена, женщина удивительного спокойствия и ясности души, соединённой с тихой и чисто русской экзальтацией. «Великое в молчании».

Всё время с первого курса университета я «думал», solo — «думал»: кончив курс, сел сейчас же за книгу «О понимании» (семьсот страниц) и написал её в четыре года совершенно легко, ничего подготовительного не читавши и ни с кем о теме её не говоривши. Я думаю, что такого «расцвета ума», как во время писания этой книги, — у меня уже никогда не повторялось. Сплошное рассуждение на сорок печатных листов — летящее, лёгкое, воздушное, счастливое для меня, сам сознаю — умное: это, я думаю, вообще нечасто в России. Встреть книга хоть какой-нибудь привет, — я бы на всю жизнь остался «философом». Но книга ничего не вызвала (она, однако, написана легко). Тогда я перешёл к критике, публицистике: но всё это было «не то». Это не настоящее моё: когда я в философии никогда не позволил бы себе «дурачиться», «шалить», в других областях это делаю; при постоянной, непрерывной серьёзности, во мне есть много резвости и до известной степени во мне застыл мальчик и никогда не переходил в зрелый возраст. «Зрелых людей», «больших» — я и не люблю; они меня стесняют, и я просто ухожу в сторону. Никакого интереса с ними и от них не чувствую и не ожидаю. Любил я только стариков-старух и детей-юношей, не старше двадцати шести лет. С прочими — «внешние отношения», квартира, стол, деньги, никакой умственной или сердечной связи (с «большими»).

Вообще, если разобраться во всех этих коллизиях подробно — и развернуть бы их в том, это была бы величайшая по интересу история, вовсе не биографического значения, а, так сказать, цивилизационного, историко-культурного. По разным причинам я думаю, что это «единственный раз» в истории случилось, и я не могу отделаться от чувства, что это — провиденциально.

«Чувство Бога» продолжается у меня (без перерывов) с первого курса университета: но характер чувства, и, следов<ательно>, постижение Бога изменилось в 1896/97 г. в связи с переменою взглядов на: 1) пол, 2) брак, 3) семью, 4) отношение Нового и Ветхого Завета между собою. Но рубрики 1), 2) и 4) были в зависимости от крепчайшего утверждения в семье. Разные семейные коллизии сделали, что мне надо съехать с почвы семьи, с камня семьи. Но тут упёрлась вся моя личность, не гордым в себе, а именно смиренным, простым, кротким: это что-то «смиренное, простое и кроткое» и взбунтовалось во мне и побудило меня, такого «тихонького», восстать против самых великих и давних авторитетов. Если бы я боролся против них «гордостью ума» — я был бы давно побеждён, разбит. Но «кротости» ничего нет сильнее в мире, кротость — непобедима: и как я-то про себя знаю, что во мне бунтует «тихий», «незаметный», «ничто»: то я и чувствую себя совершенно непобедимым, теперь и даже никогда.

Кончив — поступил учителем и к учительству относился, как ко всему: «Что-то течёт вокруг меня: и всё мне мешает думать». Уже с первого курса университета я перестал быть безбожником. И не преувеличивая скажу: Бог поселился во мне. С того времени и до этого, каковы бы ни были мои отношения к церкви (изменившиеся совершенно с 1896/97 г.), что бы я ни делал, что бы ни говорил и ни писал, прямо или в особенности косвенно, я говорил и думал, собственно, только о Боге: так что Он занял всего меня, без какого-либо остатка, в то же время как-то оставив мысль свободною и энергичною в отношении других тем. Бог меня не теснил и не связывал: я стыдился Его (поступая или думая дурно), но никогда не боялся, не пугался (ада никогда не боялся). Я с величайшей любовью приносил Ему всё, всякую мысль (да только о Нём и думал): как дитя, пошедшее в сад, приносит оттуда цветы, или фрукты, или дрова «в дом свой», отцу, матери, жене, детям: Бог был «дом» мой (исключительно меня одного, — хотя бы в то же время и для других «Бог», но это меня не интересовало и в это я не вдумывался), «всё моё», «родное моё». Так как в этом чувстве, что «Он — мой», я никогда не изменился (как грешен ни бывал), то и обратно во мне утвердилась вера, что «Бог меня никогда не оставит». Кажется, этому способствовало одно моё чувство, или особенность, какой в равной степени я ни у кого не встречал: скромность, как бы вытекшая у меня из совершенной потери своей личности. Уже много лет я не помню, чтобы когда-нибудь обижался на личную обиду: и когда от людей грубых (напр<имер>, романист Всеволод Соловьёв) мне приходилось испытывать чрезвычайные обиды, я не мог сердиться даже и в самую минуту обиды и потом долее трёх дней не помнил, что она была. Это глубокое умаление своей личности у меня вытекало из тесноты отношения к Богу: «уничижения» (деланного) во мне тоже нет; а я просто ничего не думал о себе, «сам» — просто неинтересная для меня вещь (как, впрочем, и весь мир), сравнительно с «родное—Бог—мой дом», «мой угол». С этим умалением своей личности (и личности целого мира) связаны (как я думаю и уверен) моя свобода и даже (может показаться) бесстыдство в литературе. Я «тоже ничего не думаю» и о писаниях своих, не ставлю их ни в какой особый «плюс», а главное — что бы ни случилось написать и что бы ни заговорили о написанном — с меня «как с гуся вода»: просто я ничего не чувствую. Я как бы заснул со своим «Богом» и сплю непробудным счастливым сном.

Учился я всё время плоховато, запоем читая и скучая гимназией. Гимназия была отвратительна, «толстовская». Директор — К. И. Садоков, умница и отличный, в сущности, директор: но я безотчётно или, вернее, «бездоказательно» чувствовал его двуличие, всячески избегал— почему-то ненавидел, хотя он ничего вредного мне не сделал, даже неприятного. Кончил я «едва-едва», — атеистом, (в душе) социалистом, и со страшным отвращением, кажется, ко всей действительности. Из всей действительности любил только книги. В университете (историч<еско>-филолог<ический> факультет) я беспричинно изменился: именно, я стал испытывать постоянную внутреннюю скуку, совершенно беспричинную и, позволю себе выразиться, — «скука родила во мне мудрость». Всё рациональное, отчётливое, явное, позитивное стало мне скучно. И книги уже я не так охотно и жадно читал, не «с такою надеждою». Учился тоже «так себе». Вообще, как и всегда потом, я почти не замечал «текущего» и «окружающего», из него лишь «поражаясь» чем-нибудь: а главное была… не то чтобы «энергичная внутренняя работа», для таковой не было материала, вещества, а — вечная задумчивость, мечта, переходившая в безотчётное «внутреннее счастье» или обратно — в тоску.

Отца потерял трёх лет (в Ветлуге или Варнавине), — и одновременно мать с семью детьми переехала в Кострому ради воспитания детей. Здесь купила деревянный домик у Боровкова пруда. Только старшая сестра Вера и старший брат Николай († директором Вяземской гимназии) учились отлично; прочие — плохо или скверно. Также и я учился очень плохо. Не было ни учебников и никаких условий для учения. Мать два последних года жизни не вставала с постели, братья и другая сестра были «не работоспособны», и дом наш и вся семья разваливалась. Мать умерла, когда я был (оставшись на второй год) учеником второго класса. Нет сомнения, что я совершенно погиб бы, не «подбери» меня старший брат Николай, к этому времени как раз кончивший Казанский университет. Он дал мне все средства образования и, словом, был отцом. Он был учителем и потом директором гимназии (в Симбирске, Нижнем, в Белом Смоленск<ой> губ<ернии>, в Вязьме). Он рано женился на пансионерке Нижегородского института благородных девиц, времени директрисы Остафьевой — Александре Степановне Троицкой, дочери нижегородского учителя. Эта замечательная по кротости и мягкости женщина была мне сущей матерью. От неё я не слыхал не только грубого, но и жёсткого слова. С братом же я ссорился, начиная с пятого-шестого класса гимназии: он был умеренный, ценил Н. Я. Данилевского и Каткова, уважал государство, любил свою нацию; в то же время зачитывался Маколеем, Гизо, из наших — Грановским. Я же был «нигилист» во всех отношениях, и когда он раз сказал, что «и Бокль с Дрэпером могут ошибаться», то я до того нагрубил ему, что был отделён в столе: мне выносили обед в мою комнату. Словом, всё «обычно русское».

РОЗАНОВ О СЕБЕ

Ответы на анкету Нижегородской губернской учёной архивной комиссии

ФАМИЛИЯ:
Розанов

ИМЯ:
Василий

ОТЧЕСТВО:
Васильевич

ГОД, МЕСЯЦ, ЧИСЛО РОЖДЕНИЯ:
1856 год, апрель

МЕСТО РОЖДЕНИЯ:
Ветлуга, Костромской губ.

ВЕРОИСПОВЕДАНИЕ:
Православное

КТО БЫЛИ РОДИТЕЛИ:
Отец мелкий чиновник лесного ведомства, мать дворянка, урождённая Шишкина

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ РОДА (ГЛАВНЫМ ОБРАЗОМ БЫЛИ ЛИ В РОДУ ВЫДАЮЩИЕСЯ В КАКОМ-ЛИБО ОТНОШЕНИИ ЛЮДИ?):
Не знаю дальше родителей, но дед был священником.

— Вася, ты уйди, я постонаю.
— Стонай, Варя, при мне…
— Да я тебе мешаю.
— Деточка, кто же с тобой останется, если и я уйду. Да и мне хочется остаться…
(когда Шура вторично ушла,
23 октября 1912 г. На счёте по
изданиям)

— «Ты уж теперь не испытываешь счастья. Так вспоминаешь прошлое».
(мама, прочтя отрывок об
Иване Павловиче и «всём
деле» в Ельце)

Василий же Васильевич всегда спит после обеда.
И она меня поцеловала.
Мы легли.
Проснулись.
— Да, мамаша! Давайте чаю.
Напились.
— Ну, теперь пойдите гулять.
Пошли.
И весь город весёлый, славный. И я нарядился, и Варя нарядная. Поехали в монастырь мужской, — первый раз. Чуть-чуть за́ городом. Вошли в аллею огромного сада: смотрим — Иван Павлыч гуляет. Поговорили, пошутили. Игуменом был… не помню, отец Иосиф, но скорее — отец Давид (если возможно). Только имя было — патриархальное. Моррисон же (учитель) рассказывал, что они «всегда туда отправляются, когда при деньгах». И «уединённо» и «можно всё».
Иван Павлыч был очень весел. Мы радостны. Поговорили. Поехали домой.
Сейчас я припоминаю, что, значит, экзамены ещё не кончились: потому что раз утром из-за двери услышал встревоженный голос мамаши:
— Девятый час!! Что же это я!!! Ему в гимназию.
И — через пять минут самовар. Но «до конца экзаменов» было не больше недели. Потому что столько мы прожили втроём: я, Варя и мамаша. Санюшу задержали в Казаках.
Мамаша была трепетна. Как её, милую, я люблю до сих пор (и каждый день вспоминаю). Отворив дверь, вся в милом смехе, тихом и изящном, она обратилась ко мне:
— …нравится ли вам Варя?
— …н-н-нравится…
— Ну, что́ — старушка (27 лет). Нужно бы помоложе.
И смех. И смех.
— А нравитесь ли вы-то ей?..
Какая-то застенчивость в душе (у меня).
И всегда, и теперь, и потом, она всё около нас. Она ужасно любила свою Варю. Как-то до брака она говорила:
— Варя никогда не была весёлая. Бывало, в девушках — все шумят, возятся. Она сидит где-нибудь отдельно, в уголку.
А Варя рассказывала:
— До 13 летя, уже большая, я всё играла «в Академию»: мы чертили на дворе квадрат, потом — поперёк, потом — ещё поперёк. И надо было на одной ножке перескакивать из отделения в отделение. Я уже тогда любила Михаила Павловича.
Мамаша о ней:
— У меня всё «не выходило». И дала я обещание Варваре Великомученице, что, как ещё забеременю, — поеду поклониться её мощам в Киев. И вот забеременела. Меня до этого лечил молодой врач-еврей, и очень мной занимался. Он мне предлагал одну меру: «будете здоровы», — но я сказала, что это «против Бога — и я меру не могу принять», и уж «лучше буду больная». Я совсем не могла выходить из дома, и когда надо было на платье купить, то Дмитрий Наумыч всегда на выбор приносил материй на дом. Забеременев, на половину беременности я поехала в Киев: и усердно молилась, чтобы доносить. И доносила. И назвала «Варварой», потому что мне Варвара Великомученица помогла.
Когда я был в Киеве (а Варя уже болела), я горячо молился перед теми же мощами о выздоровлении «рабы Божией Варвары» и о «здравии старицы Александры».
Там очень был хороший монах. Я дал 3 рубля — «молиться о больной». А он мне дал, для больной, святой воды.
Так у нас всё «вышло». И страшно, а хорошо.
(глубокой ночью)

— Пора, — сказала мамаша.
И мы вышли в городской сад. На мне был чёрный сюртук и летнее пальто. Она в белом платье, и сверху что-то. В начале июня. Экзамены кончились, и на душе никакой заботы. Будущее светло.
Солнце было жаркое. Мы прогуливались по главной аллее, и уже сделали два тура, когда в «боковушке» Ивана Павловича отворилось окно, и, почти закрывая «зычной фигурой» всё окно, он показался в нём. Он смеялся и кивнул.
Через минуту он был с нами. Весь огромный, весёлый.
— И венцы, Иван Павлович?
— Конечно!
Мы сделали тур. — «Ну, пойдёмте же». И за ним мы вошли во двор. Он подошёл к сторожке. — «Такой-то такой-то (имя и отчество), дайте-ка ключи от церкви».
Старичок подал огромный ключ, как «от крепости» (видал в соборах: «ключ от крепости», взятой русскими войсками).
— Пойдёмте, я вам всё покажу.
Растворилась со звуком тяжелая дверь. Я «что-то стоял»… И, затворив дверь, он звучно её запер. «Крепко». Лицо в улыбке, боязни — хоть бы тень. Обои мы повернулись к лестнице.
Стоит моя Варя на коленях… Как войти по лесенке, — ступеней 6 — то сейчас на стене образ; увидал — «как осенённая» Варя бросилась на колени и что-то горячо, пламенно шептала.
Я «ничего». Тоже перекрестился.
Вошли.
А вот и «красное сукно» перед боковым образом. Иван Павлович раньше рассказывал. «Нет прихожан. Одни приютянки. Думал, думал: этот образ всех виднее. И на ступеньках к нему положил красное сукно, а от нижней каймы образа до площадки тоже затянул красным сукном. Народ и повалил. А то очень монотонно было служить. Никого. Теперь и свеч будет много — все к этому образу, и прикладываться — толпы толпами».
«—Всё будет как следует». И он отозвал меня в алтарь. Silentium*.
И всё было хорошо. Тихо. Он всё громко произносил, за священника, за диакона и за певчих (читал). По требнику — который мне подарил, в тёмно-зелёном переплёте (с ним я хотел сняться, когда рисовал портрет Бакст). А самое лучшее— конец.
Он всё серьёзно делал; а тут ещё сделался очень серьёзен. Когда мы испили теплоты, он сказал: «Подождите». Мы остановились. И он сказал:
— Помните, Василий Васильевич, что она не имеет, моя дорогая невестка (вдова его покойного брата), никакой другой опоры в жизни, кроме как в вас, в вашей чести, любви к ней и сбережении. И ваш долг перед Богом всегда беречь её. Других защищает закон, люди. Она — одна, и у неё в мире только один вы. Поцелуйтесь.
Никогда этих слов я ему, милому, не забуду. С этих пор он стал мне дорог и как бы родным. Он уже умер (поел редиски после тифа). Царство ему Небесное.
Вышли. И он также запер дверь. И спокойно передал ключ сторожу, показавшемуся в дверях. Совершенно никого не было. Ни во дворе, ни в доме. «Приютянки» куда-то делись (на дачу?). И сама Калабина — на даче. Она-то ему и прислала, через 2–3 года, «первых редисок». Любила и почитала его за светлый нрав.
— Ну, Бог с вами. Прощайте. Мы сели (извощ.) и вернулись домой. И наш домик (против Введения) был пуст. Санюшу отослали в Казаки (к дяде). Мамаша:
— Всё кончилось?
— Да.
Она поцеловала обоих нас. Не помню, тогда (т. е. после церкви) или перед отправлением, она, став на колени перед образами, горячо-горячо молилась за свою Варю, и всё поднимала руки: тут-то я заметил, что в горячей молитве руки обращаются ладонями к образам. («В мире неясного и нерешенного»). Она именно так и делала… И молитва её была прекрасна, и вся она, милая старушка (тогда только пожилая женщина, лет 55-ти), была прекрасна, вдохновенна и мудра.
У неё был духовником отец Иван (Вуколов), «высокий седой священник» (в конце «Легенды об Инквизиторе»). И она всё ему сказала, и раньше советовалась, и потом досказала.
Он качал головой.
— Зачем только д…..?
Она была мудрая. И ответила:
— Всё-таки же ободряет. Ведь дело страшное.
И как будто вывела его из мучительного затруднения. Он проговорил:
— Да, да! Конечно! Что делать.
Иван Павлович был и ему родственник. Дальний.
Побыли.
— Ну, что же. Надо обедать. Второй час.
И побежала вниз в кухню.
Пообедали.
— Ну, я пойду в кухню, уберу посуду. А вы устали, и вам отдохнуть надо.

Мамочка! Мамочка! Вечная наша мамочка.
Один образ — как ты молилась, в Наугейме, Мюнхене, дома, везде… Вот этот образ (дети его не видели) и прожёг мне душу калёной иглой. Мамочка молится, а я… Мамочка вечно больна, а я постоянно здоров. И вот ужасное (тогда, всегда), как ураган, чувство: променять мир на «мамочку», разбить все, отречься от всего, уйти от всего — чтобы быть с «мамочкой».
Быть с молитвой и болью.
Это и есть последняя правда моей жизни. После которой, естественно, всё прежнее я назвал «ложью».
Я и послан был в мир для «мамочки» и больше ни для кого: осязательно — вот скопить 35 000 и ездить в больницу. Ну, и душа…

«Наш Добчинский до всего добежит»...

Начал он социал-демократом и пробыл им чуть не до 40 лет. Но всё полемизировал с Михайловским, а Мих. его не замечал. Тогда он стал поворачивать к государственности и народности. И теперь один из самых яростных публицистов-националистов и государственников. На всё накидывается. И все его не замечают.
В этом рок. Быть незамеченным.
Умён он? Во всяком случае, не глуп. В школах не учился, ни в каких. Но много читал, — брошюр; газеты век читал. И пытался хоть изредка читать серьёзные книги.
«Я говорю Столыпину»...
— А. А.?
— Не-ет! (сладко): Пе-тру Арка-дье-вичу! Говорю ему: «Я совершенно не согласен с вашею программою».
Наш Добчинский до всего добежал. «Как он попал к Столыпину?» Не так легко. И зачем? Значит, просил аудиенции. Но для чего? Чтобы сказать: «Я с вами не согласен». Но Столыпин хорошо знал, что «с ним многие не согласны». Почему же сказать? Чтобы Столыпин знал, что «не согласен и Г.».
Это — Добчинский.
А так угрюм. Молчит. В таких лохмотьях ходит. И читая «бранные на все стороны» статьи, никому не придёт на ум, что под ними скрыто скромное существо Добчинского.
Одному ли мне он говорил, что «был у Столыпина, целый час был!!» — и что «сказал ему, что не одобряет его действий»? Со мной редко видится, и, значит, об этом он говорил множеству. В этом крючок.
Бедный Добчинский.
Но между тем ка́к он пылает в статьях! Или, вернее — «быстро бегает в статьях». И ближние его уверяют, что это «самый честный человек в России». Не спорю. Не знаю. Мне кажется, вообще о Добчинском неинтересно, честный он или нечестный.
(Гофштеттер)

Не всякую мысль можно записать, а только если она музыкальна. И «У.» никто не повторит.

Бабушка звала её «Санюшей», мы — «Шурой», но сама она никогда так не называла себя и не подписывалась на письмах. А — или «Аля», или сдержаннее — «А». Так звали её подруги, начиная с поступления на французские курсы. Зеня и Марта, потом усиленно одна Зеня, потом долгие годы только Марта, потом — «Вера» и всё залила «Женя» и наконец окончательно всех залила «Наташа». «Аля», «Алечка», «наша Аля», «моя Аля». Дети стали звать её тоже «Алей» и «Алюсей».
И она как игралась и купалась в этих перекликах своего имени.
Только стала всё худеть. Теперь уже 30: и при высоком росте она легче, чем 13-летняя Надя.
Отчего это — никто не понимает.
Она грустна и весела. Больна и всё цветёт.
Домой она только захаживает.
— Что, мамочка, лучше? О, да, конечно, лучше: ты сегодня можешь сидеть (т. е. не лежишь). Гораздо лучше...
И, отвернувшись, ловила улыбку подруги где-нибудь наискось.
— Ничего, мамочка, я приду! приду! Сегодня я спешу в Публичную (библ.). Прощай. Завтракать не буду.
И уже дверь хлопнула.
Она всегда была уходящею, или — мелькающей.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А бывало:
— Варя. Опять дырявые перчатки? Ведь я же купил тебе новые?
Молчит.
— Варя. Где перчатки?
— Я Шуре отдала.
Ей было 12 лет. Она же «дама» и «жена».
Так ходила она всегда «дамой в худых перчатках».
Теперь (2 года) всё лежит, и руки сжаты в кулачок.

«...дорого назначаете цену книгам». Но это преднамеренно: книга -- не дешёвка, не разврат, не пойло, которое заманивает «опустившегося человека». Не дева из цирка, которая соблазняет дешевизною.
Книгу нужно уважать: и первый этот знак — готовность дорого заплатить.
Затем, сказать ли, мои книги — лекарство, а лекарство вообще стоит дороже водки. И приготовление — сложнее, и вещеества (душа, мозг) положены более ценные.

С выпученными глазами и облизывающийся — вот моя внешность. Некрасиво? И только чрезмерным усилием мог привести себя, на час, на два в comme il faut.

Почему-то мамин испуг был творческий, а мой испуг был парализованный. У неё испуг переходил во взрыв деятельности, притом целесообразной, у меня — в бессилие слёз, отчаяние, писем (жалоба, рассказ).
Так была история её с Шурой (поп, обморок, Мержеевский) и история с приговором Анфимова (открытие болезни в 1897 г., в Пятигорске): я повёз её через Военно-Грузинскую дорогу и в Крым «показать всю красоту мира», перед засыханием. Но никакого уменья борьбы. Чтобы «бороться», ведь нужно идти размеренным шагом: меня же трясло и я ложился как больной.