Очень советую это интервью с профессором Ренатой Сыуканд, эстонкой, которая преподаёт в Венеции и почти всю жизнь изучает, что (и как) люди знают о растениях. Рената преподавала нам на на первом курсе «Биокультурное разнообразие», и эти занятия я вспоминаю до сих пор. На первый урок по составлению гербариев нужно было принести что-то из еды, свойственной твоему дому 🌱💚

Самое красивое в их беседе с другим этноботаником Лукашем (кстати, советую его блог на ютубе) — понятие «травяного ландшафта». Это карта, которую каждый из нас носит в голове, сам того не замечая: мы знаем, где растёт нужное растение, где на кухонной полке стоит банка с сушёными одуванчиками на случай простуды, в каком углу огорода рвать зелень на суп. Знание здесь не книжное, а пространственное — география, вписанная в тело и память. И вот что тревожит Ренату: этот ландшафт стремительно сжимается. Когда исчезает деревня или традиция дачного огородничества, у горожанина остаётся ящик укропа на балконе и полка в супермаркете. Мы разучились добывать и готовить собственную еду, и за этой потерей умения скрывается куда более серьёзный вопрос продовольственной устойчивости.

Эстония оказывается идеальной декорацией для такого разговора — страна, крещённая поздно и неохотно. Формально её крестили ещё в XIII веке, но по-настоящему христианство пришло только в XVIII. Дохристианское знание здесь не музейный экспонат, а живая практика (кстати, недавно в Венеции я познакомилась с замечательной литовкой, которая долго и подробно рассказывала про языческие ритуалы и травничество, которые по-прежнему сильны в литовской культуре — христианство туда тоже пришло достаточно поздно).

Так вот в Эстонии есть священные леса — старые и новые сразу, часть когда-то вырубили, теперь они под охраной, и существует даже официальная карта таких охраняемых зон. На деревню приходится один-два таких леса, бывают и семейные. Что там делают? Ничего показного. Просто приходят и разговаривают с лесом, иногда оставляют еду.
То, что эстонцы вообще сумели сохранить это знание, — отдельная история про грамотность. В конце XIX века энтузиасты бросили через газеты клич: записывайте, что старики помнят о растениях. И поскольку грамотность тогда достигала почти всеобщих 93% (спасибо протестантизму), молодые действительно сели и записали за дедами и бабушками огромный корпус сведений. Сегодня всё это живёт в базе данных. Получается, письмо законсервировало устную традицию ровно в тот момент, когда она начала исчезать.

Когда в беседе Лукаш просит назвать три главных эстонских растения, Рената сопротивляется самой постановке вопроса: она не мыслит такими категориями, и эстонская флора мало чем отличается от соседской. Но всё же уступает — рябина (священное дерево, оберег дома), берёза, дуб. А за ними тянется целая чувственная вселенная бани: берёзовый и крапивный веники, можжевельник, «игра боли и удовольствия. Только не путайте с мазохизмом — это лечебная практика».

По старому укладу суббота была банным днём, а четверг — днём магии. В бане рожали, потому что только там была вода, а новорождённого через несколько дней легонько «обхлопывали», чтобы кожа стала гладкой. Делали это, конечно, те, кто умел.

Рената превратила эти исследования в настольные игры. «Плантазия» выходит на четырёх языках, включая польский: на одной стороне карточки растение, на другой — его культурное применение. Маковое молочко, которым успокаивали детей; цикорий, ставший салатом под влиянием итальянской кухни. А ещё на карточках появляются муравьи и лисы — «просто для веселья», потому что иначе дети не станут играть в одни лишь травы.

Вторая игра построена по образцу пчелиных сот — из шестиугольных плиток складывается целый биокультурный ландшафт, где растение должно сойтись со своим местом обитания, животными и способами использования, а очки считаются почти как в скрэббле.

За играми стоит серьёзная теория. Рената училась семиотике в Тарту и называет её «наукой о науке», выросшей из философии и математики. Растения, говорит она, тоже знаки.