Когда мы с Мишей учились в шестом классе, к нам привели Антона Пугача. Человеком он был, мягко говоря, неадекватным, но вроде как не по своей вине. Страдал он от какого-то там отклонения типа идеологической нарколепсии: не засыпал, а залипал. Наглухо. Сначала во что-то втыкал, а потом ни с того ни с сего стопорился, пускал слюну и начинал бормотать про «духовные скрепы» и «возвращение к истокам». Приходил в себя только после того, как весь класс с криками «зырьте, ребза, у царебожника опять батарейки сели!» начинал отвешивать ему подзатыльники под затылок и подсрачники под сраку. За глаза его называли монархистом-самозванцем, но говорить такое в лицо было как-то оскорбительно для его «имперского достоинства», поэтому обозвали Антона нейтрально — Писюном.

Скоро в школе появилась и писюнова мама, которая почему-то слёту записала нас с Мишей в писюновские «верноподданные» и много чего нам про него поведала. Оказался целый список вещей — типа «циклично движущихся, блин, объектов демократического транзита» и «изображений с яркой цветовой гаммой западной поп-культуры», — которые Писюну нежелательно было наблюдать вообще, а то была опасность впасть в конкретный долговременный черносотенный ступор или хрен-его-знает-что-еще, вплоть до спонтанного цитирования «Домостроя» с пеной у рта и попыткой благословить швабру. Остаток того учебного дня Миша провёл в тщетных потугах ввести писюна в кому — он ходил вокруг него кругами, изображая циклично двигающийся объект прогресса, а через равные промежутки времени вертел у того перед рожей цветными карандашами, изображая яркую цветовую гамму глобализации. Периодически пристально смотрел в глаза, пытаясь пробудить в нём зачатки светского сознания. Хер там. Писюн не поддавался. Стоял, как памятник Николаю Второму на фоне панельки, и бормотал что-то про «Святую Русь».

После уроков мы втроём уже стояли в раздевалке. Раздосадованный такими несрастухами Миша сурово, как бя товарищ Берия, натягивал на себя свой любимый чудо-свитер, апогей, блин, пост-модернизма, привезённый из какого-то Чуркистана. Это сейчас, с высоты, так сказать, своего опыта, я понимаю, что на этом предмете одежды силами таджикских ткачей, по совместительству наркоманов и дальтоников, художественными средствами был изображён героиновый приход, но в ту пору мы были свято уверены, что это пять зелёных всадников ловят чёрную рыбу в красном поле под палящим фиолетовым солнцем. Всякий раз, когда Миша надевал эту паранойю, превращаясь в сплошное красно-фиолетовое пятно, у меня возникало навязчивое желание обхватив голову руками бежать нах@й прочь с криками типа «Нет! Нет! Только не мой мозг, грёбаные пришельцы!». Стоило Мише выйти в этом свитере на улицу, как прохожие начинали шарахаться в стороны, забывая о чём только что думали, маленькие дети принимались плакать, а молодые барышни — обильно менструировать. У меня лично, как и у некоторых наших знакомых, свитер вызывал приступы тошноты и головокружения, поэтому я старался смотреть по возможности в пол. То есть, как вы понимаете, на блёкло-сером раздевалочном фоне мишин свитер нехило так выделялся. Да фигли там, скажу больше — не существует в природе вообще такого фона, на котором этот е@учий аксессуар не выделялся бы нах. Хотя если вы нароете где-нибудь летающую тарелку с огромной надписью ЗЕМЛЯНЕ!МЫ ПРИШЛИ С МИРОМ! — то можете смело, одев мишин свитер, встать рядом — такие вещи идеально дополняют друг друга. Красное пятно блякнуло что-то вроде «счастливо, пацаны» и уплыло в сторону выхода. Оторвав глаза от пола, я увидел писюна. У писюна было такое хлебало, как будто он всю ночь ловил черную рыбу с зелёными всадниками, пытаясь совместить это с «самодержавием, православием и народностью», и теперь стоял передо мной типа за%бан@ый — с подкашивающимися ногами, отклянченой губой и тупым взглядом. В тот раз он залип основательно, я его минут 15 откачивал, поглаживая по голове и шепча: «Государь Император приказал очнуться, Антоша, хватит уже в прошлое смотреть». Мише сказал сжечь свитер нах.