Я пересматриваю Брата стабильно раз в несколько лет, и каждый раз в фильме вижу новое. Потому что жизненный опыт становится больше, потому что я становлюсь старше, а Данила так и остался в своем возрасте, застыл навсегда, как и застыл в 32 годах Сергей Бодров.

И сейчас я вижу Данилу как совсем юного мальчика, который не видел ничего, кроме бедности, отца-уголовника, а потом совсем молодой, 18-летний, попал на войну.

Война не просто стала травмой для него - она стала для него няней, учительницей. Он выучил, кто - враг, кто - свой.

Персонажа все ещё, как и Балабанова кстати, обвиняют в ксенофобии. Но здесь все гораздо серьезнее: в картине мира Данилы ничего больше и нет. Его не научили другому. И ксенофобия не была его выбором. А Балабанов именно это и подсвечивает.

Первое, что он слышит после войны - это музыка Наутилуса. Это то светлое, за что цепляется его душа. Он интуитивно стремится к другому миру - туда, где режиссеры, контркультурщики, борцы с системой.

Но также он безнадежно от них отдален. Он поднимается на этаж выше и спрашивает, можно ли он немножко посидит, послушает Бутусова и Настю.

Но ему придется вернуться обратно - на этаж ниже. Где грязь, кровь, холодный расчет.

Важно понимать, что Данила был не просто штатным солдатом. Его форма на военной фотографии и слова Громова во второй части Брата свидетельствуют о том, что Багров служил бойцом в разведке.

Так что его научили очень конкретным вещам: врага - устранять.

С этим связаны его хладнокровность и расчётливость действий, когда речь идёт об убийствах.

И при этом, Багров это по сути ребенок, которому брат заменил отца. Даже понимая, что Татарин манипулирует им, он делает то, что тот просит - потому что Татарин отлично давит на триггерные точки: "брат", выручай, "русских давят" - молодому ветерану, который только пришел с Чеченской, и у которого в этом мире ничего нет, кроме собственно брата, который заменил ему отца, матери и оставшихся в живых сослуживцев - этих триггерных точек достаточно.

Вот мне 33 и я смотрю на Данилу с большой горечью. Горечью о пропащей жизни, о которой говорил ему Немец. О целом искалеченном поколении.

И история повторяется