павле

Так получилось, что вчера меня жестоко избили палками для ходьбы несколько московских пенсионеров, которых очень разозлила моя, как они сказали, «очень немосковская рожа». Так и сказали, представляете.

Весь покрытый пенсионными чужими плевками и юными своими слезами я шагал вдоль Клязьмы домой. Как вдруг из кустов на меня вышел молодой человек с такой, знаете, арийской внешностью и курительной трубкой в зубах. Остановился передо мной, усмехнулся.

— что, тебя все москвичи никак принять не могут?

— нет, не могут((((

— ну это потому что ты ничего реально московского не делаешь!

— бро, я блог веду в телеге, где недавно рене жирара цитировал, куда ещё больше, я делаю московскую хуйню!

— этого мало! от тебя все еще несет провинциальностью. у тебя наверное в списке дел смартфона только два занятия — копать картошку и бить жену

— а что ты еще предлагаешь?

— в октябре стартует фестиваль про русские сериалы и ру-популярную культурку в БАРЕ РОВЕСНИК. если поучаствуешь, то я поговорю с пенсионерами и они перестанут тебя бить

— обещаешь?

— обещаю

— ну ладно тогда, попробую

— только приоденься, пожалуйста, в СТРИТБИТЕ, а то выглядишь, как черт

И на обидном слове «черт», человек с трубкой в зубах пропал.

https://t.me/besedyfest/258?single

какой фильм считаете жоска недоцененным (по своим личным параметрам)?

у меня — это третья часть «Пушера». каждый, кто не любит этот фильм мой личный враг.

те, кто не смотрели — посмотрите обязательно

какое кино вы считаете жоска переоценным?

и почему это фильм матрица?

Одним из главных моих удивлений от взаимодействия со «старорежимными» журналистами и прочими деятелями популярной культуры нулевых-начала десятых — их категорическая «аналоговость» во многих ритуалах человеческого взаимодействия. Если работа/общение/обсуждение работы со сверстником едва ли не всегда проходит в мессенджерах, а видеться совсем необязательно (порой даже противопоказано!) то в случае «старорежимных» культурных деятелей поход «куда-то», чтобы попить вина, съесть стейк и обсудить сущие мелочи — буквально необходимо. Неоднократно и с разными людьми пытался обойти эту социальную обязаловку, но всегда сталкивался с непониманием: «а как нам вести дела, если мы с тобой даже не пили!».

Встречаются всегда и по любому поводу. Идут в рестораны, бары, посещают мероприятия, ходят в гости, чтобы обсуждать судьбу России. В моменте было очень странно осознавать, что творческая интеллигенция, собравшая социальный и финансовый капитал в нулевые, ровно такая, какой я себе ее представлял. Даже сейчас, когда многие растеряли влиятельность и значимость, инерция глянцево-журнальных погон и больших гонораров по-прежнему тащит по земле, не позволяя отказываться от привычек.

Откуда это — кажется, ясно. В Москве (и России) в нулевые возникла уникальная для России ситуация, когда редактор глянца, успешный бизнесмен и чиновник — по крайней мере, понятийно — находились на одной социальной ступени, разговаривая друг с другом на равных. Для существования этакой иллюзии (или нет?) построения нового государства они все были нужны друг-другу. Одни рассказывали о других, другие их финансировали, а третьи позволяли этому всему существовать. Возникло такое волшебное деполитизированное вневременное пространство всеобщей «праздности»: тут и там проводились лекции, публичные выступления, издавались странные журналы, появлялись и исчезали десятки локально-известных имен.

В сущности, для огромного количества юных мальчиков и девочек по всей России такая жизнь стала своеобразным воплощением мещанской мечты. Следуя за ней они пошли на гуманитарные отделения, а когда вышли — всё уже трагично перевернулось. Быть «кинокритиком» не престижно, за публикации в топовых медиа платят и на том спасибо, на крутые лекции денег нет, многие спикеры уехали или сели, а культурное пространство обнищало. Да и если ты вдруг увидишь чиновника, бизнесмена и редактора за одним столом в хорошем ресторане, то ничего, кроме «иди ты нахуй, Сергей Минаев» сказать не получится.

Как говорил Пророк Санбой: тяжело...

Занимательно, что молодняк взялся отчаянно ностальгировать по временам, в которых не был, кустарно реставрируя времена, которые они особо и не видели. Сейчас в Москве (и во многих других городах) буквально каждый день проводится огромное количество офлайн мероприятий, вопреки бюджетам и здравому смыслу выпускаются десятки печатных журналов (или верстаются в пдф и пуляются в сеть, потому что так прикольнее), возникают новые кинофестивали с, порой, оч своеобразными программами, — те самые мальчики и девочки с журналистких/филологических/киноведческих факультетов своими руками начали строить утерянное зазеркалье.

С той разницей, что его сложно назвать деполитизированным, каким оно было в нулевые, хотя непосредственно лозунгов и свободы стало сильно меньше. Условный автор «Афиши» нулевых, лавируя между личными постами в «ЖЖ» и чуть более вылизанными статьями в издании, воспринимал «политическое» как этакий междустрочный постмодерн — дискурсы власти и оппозиции могли запросто смешиваться, высмеиваться и растворяться, в зависимости от провокативности спикера. Политика была жестом эстетическим, облюбованная акционистами, художниками; честное политическое высказывание было скорее крайней мерой провокации, чем актом проявления гражданского самосознания.

Мне кажется, в этом отчасти кроется причина корявой беззащитности «праздной интеллигенции» перед политикой настоящей. И отчасти этим, как кажется, вызвано непонимание (в лучшем случае) или агрессивные обвинения (в худшем) в адрес молодых ребят, вынужденных взрослеть в атмосфере неотступного некроза.

Другое дело быть молодым в России военной. Отчасти сам факт твоей молодости — это уже политический жест. Молодость, как учил ныне риторически-озверевший Карен Шахназаров в «Курьере», трансгрессивна по своей сути, — непонятна, лавирует в десятках разных идентичностей, из-за чего провокативна и неудобна. Особенно неудобной она становится в ситуации, когда за синеволосой девочкой и худощавым пацаном на пути на концерт взирает плакат с человеком в камуфляже, например. Или когда юность забывается и перестает сверять стандартные для возраста сумасбродства не только с культурными и этическими нормами, но и требованиями идеологическими.

Поэтому все эти формально деидеологизированные собрания, горизонтальные лекции и беседы, концерты, субкультурное почкование и прочие другие проявления жизни на фоне тотально политизированной реальности — в сути своей, если не протест, то поиск возможности верткого существования, пытаясь все-таки успеть побыть молодым долбоебом, пока такая возможность еще сохраняется. В конце концов, что еще остается делать?

Главная опаска, что описанная реставрационная модель поведения может привести (или уже?) к одеревенению и отрыву от реальности, как то случилось со старшими товарищами. Где эта грань и как ее не переступить — я хз.

а вы что об этом думаете?

добрый вечер подписывайтесь на мой официальный аккаунт в леттербоксд там только мои оценки не фейк от подражателей всё очень официально

https://boxd.it/3GqAr

вижу, что много людей промахнулись мимо правильного ответа (Эндрю Гарфилд), выбрав Холланда или Тоби.

друзья, совет: развивайте, пожалуйста, мелкую моторику. это хорошо влияет на развитие и поддержание когнитивных способностей мозга

Как пример классной режиссуры могу предложить 5 минут из «28 лет спустя».

Так выглядит режиссёрское мастерство, на мой взгляд.

Буквально за 5 минут хронометража, Дэнни Бойл, не прибегая вообще ни к каким муторным расшаркиваниям, умудряется рассказать предысторию важного для второго фильма персонажа, про его семью и отношения с родителями, сохраняя при этом бешеный ритм, образность и напряжение.

Такого во многих софт-хоррорах я практически не вижу.

Та же «Обсессия» тратит на раскрытие стеснительности главного героя почти всю первую треть фильма, по пути теряя все остальные составляющие его личности. Нам больше про него ничего не известно. Он просто концепт «стеснительного парня», из-за чего проникнуться героем на уровне «человеческого», а не концептуального сопереживания становится очень трудной задачей.

Это требует полноценного соавторства — ты сам должен придумать, почему он такой, почему так себя ведёт и что им движет.
Концепт тебе об этом рассказать не может, так как не подразумевает наличия глубины. На то он и концепт.

В сиквеле режиссерке Ние ДаКоста уже не требовалось тратить время на дополнительные разъяснения — за неё все необходимое рассказал Бойл в первые 5(!) минут первого фильма.

чуток о хоррорах

Хоррор традиционно считается жанром «протестно-трансгрессивным» — это, в сущности, основное требование к нему. Ужас возникает из столкновения с неправильным, некрасивым и опасным.

Вся литература канонического мастера ужаса Лавкрафта переполнена описаниями существ и явлений, которые пугают, в первую очередь, своей корявостью и неверностью. Ничего особенного может не происходить, однако ощущение «неправильности» происходящего, нарушения общепринятых норм или природных законов, — всегда где-то рядом.

Хоррор несет на себе отпечаток ядовитой трансгрессии, из-за чего долгое время считался жанром «низким» и антиинтеллектуальным.

Ввиду того, что к хоррору не было приковано пристальное критическое внимание — там могло возникнуть примерно всё, что угодно.

Если посмотреть на жанровый разброс андерграундных VHS-фильмов, которые последние пару десятилетий аналитики популярной культуры с интересом разбирают, можно увидеть, что жанр «ужасов» доминирует среди кинематографистов-любителей наравне со всратыми боевиками. Не только потому, что это самый дешевый жанр с точки зрения производства. Но и потому, что жанр не находился под гнетом различных негласных конвенций и требований. Это также касается и литературы, и музыки.

За счет такой полуподпольной особенности, хоррор в двадцатом веке стал, наверное, главным «протестным» киножанром.

Трагедия Первой мировой войны и приход нацистов к власти был осмыслен с помощью хоррора. За короткий промежуток времени появились «Носферату», «Голем», «Кабинет доктора Калигари», «Руки Орлака» и др.

Холодная война, война во Вьетнаме, психоделический бунт спровоцировали появление большого количества хоррор-фильмов самого разного качества — от «Они!» и «Вторжения похитителей тел», до «Техасской резни бензопилой» и «Ночь живых мертвецов», внутри которых фоном прорабатывались общественные страхи перед «чужими», войной, ядерной катастрофой, обществом потребления и т.д.

В период сытого избытка 80-х появились «Пятница 13», «Чужие среди нас», «Видеодром», «Дети кукурузы» и т.д. как ответ на невысказанное ощущение исчезновения свободы в обмен на полный холодильник.

И сложилось, мне кажется, ошибочное впечатление, что хоррор как жанр — традиционно левый. Будто хоррор обязан перерабатывать и ретранслировать левый дискурс и разговаривать именно с этих позиций. Пусть и стал он таким из стремления показывать обратную сторону действительности, которая внешне могла казаться слаженной.

В антураже американских субурбий хоррор — настоящий хоррор — был обязан выискивать прорехи и неправильное в буднях благополучных подростков, например. Не стояло цели соорудить большой концепт, изобличающий капитализм. Ужас возникал внутри привычных межчеловеческих отношений, что стремительно менялись или рушились.

Проблема современного хоррора в его инерционном следовании по ложным следам. Словно жанру необходимо концептуально существовать внутри неких доминирующих около-левых контекстов. Только в 21 веке все, кто мог уже прочитали Мишеля Фуко (даже потешную в «Долине смерти»), поговорили о деколонизации и прекрасно осведомлены о проблеме институционального расизма.

Поэтому «Прочь» — это не трансгрессивное кино, будь Джордан Пил трижды хорошим кинематографистом, а он хороший. Это софт-хоррор, о котором с радостью напишут те, кто после в разговоре упомянут о том самом черном друге из Мытищ, который работал на Студии 21.

Левый дискурс система рекуперировала/кооптировала/коммодифицировала. Это настолько общее место, что есть аж три термина. Формально протестные — хоть «Солнцестояние», хоть «Орудия», хоть «Обсессия» и тд — воспринимаются, как предсказуемо-приятный аттракцион с читаемыми метафорами и аллегориями.

Жанр стал корпоративно-левым. Общественный «нерв» выветрился, пришла эстетическая эксплуатация приятных и допустимых для обсуждения идей. Хорроры уже на стадии идеи не могут удивить/шокировать/поразить — они занимаются визуализацией общественного консенсуса. В таком контексте «Закулисье реальности», как бы я не радовался за молодого пацана-режиссера — идеальное современное хоррор-кино корпоративного извода. Кино, которое ВООБЩЕ не может существовать вне концепта и не пытается быть «кино» в традиционном понимании.

Так что говорить об «отражении общественных страхов» — странно, даже вредно. Софт-хоррор осуществляет трюк ровно противоположный: вначале возникает концепт, а только потом идет осмысление, почему он ТАК ТОЧНО попал в общественную тревогу.

Показателен пример «Обсессии» — формально низового хоррора от режиссёра-блогера. Фильм обрёл колоссальную популярность за счет сарафанного радио и застолбил за собой репутацию селфмейд-фильма, что за счет актуальности, качества стремительно расползся по соцсетям и собрал большие деньги. Крупномасштабное промо (оч крутое) воспринималось, скорее, как побочный эффект.

Лучше всего забавность этого парадокса продемонстрировал кинорежиссёр Максим Шишкин. Он написал больше 11(!) постов, где подробно описал, каким образом корпорация выстраивала масштабную промо-компанию «Обсессии» — там и мерч, и посевы, и приложения, и походы на топовые шоу, и вертикальные челленджи и перфомансы — в финале приходя к мысли, что этот год за режиссерами-блогерами с низов. Звучит логично.

Вроде бы «Обсессия» зателела как-то сама, потому что молодые люди в ужасе от текущей дейтинг-реальности и нуждались в художественном осмыслении их тревог. А вроде сами молодые люди пошли и похвалили фильм вообще из-за других причин. И так постоянно.

Какие есть выходы/решения?

1. Женская оптика.

Женский взгляд в хорроре (даже тысячу раз современном) — это все еще трансгрессия. В жанре было много женских главных персонажей, но их экзистенция глубоко мужская. Пугать может разве что осознание, что вместо главных героев можно ставить хоть Фёрби, хоть подушки с принтом Егора Крида (или кролика багз банни) — и их внутренняя целостность от этого едва ли изменится.

Хороший пример трансгрессии женского взгляда в хорроре — «Сырое» Дюкорно. Некомфортный и «неправильный» фильм. Потому что видит отношения и действительность с совсем другого, по сравнению с мейнстримом, угла — и зритель к этому не привык.

Отдельно могу порекомендовать иранский «Девушка возвращается одна ночью домой» — изумительная переработка вампирской эстетики.

Хотелось бы такого больше.

2. Возвращение к корням.

«Суспирия» Гуаданиньо, «28 лет спустя», недавние «Зловещие мертвецы», «Одержимая» (2024), «Титан» — в сущности, вот консервативные по форме и современные по содержанию хорроры, которые КОНЦЕПТУАЛЬНО могут уступать фильмам новых режиссеров, но, в отличие от которых, способны работать со всем спектром средств кино. Посему их смотреть по-зрительски смотреть сильно интереснее.

Основная разница в подходе. Старорежимные режиссеры (по подходу) не используют киноязык, испорченный алгоритмической потребностью, неизбежно учитывающий размытое зрительское внимание. Поэтому способны находить пространство для работы со структурой и самим, собственно, жанром.

3. Впрямую осмыслять настоящие общественные страхи.

От ужаса перед право-популизмом и нормализацией войны, заканчивая мигрантскими кризисами и страхом окончательного разобщения на фоне развития технологий. Уве Болл недавно попробовал затронуть мигрантский вопрос в своем фильме, но, к сожалению, забыл, что он Уве Болл, поэтому провалился.

Но потенциал у этих заходов бешеный.


Хорроры все равно крута. Любите хорроры.

На днях посмотрел видео с амбициозным названием «Why Horror Is The Last Real Genre Left» (неплохой блогер, кстати).

В нем автор делится мнением, согласно которому хорроры — последний «настоящий» жанр в современном кино. Все остальные жанры — от боевиков и триллеров, комедий и байопиков — сожрали корпорации. В результате люди идут не на сам «жанр», а на его интересных представителей. Люди шли на «Оппенгеймер» не потому, что любят байопики, а потому что его снял Кристофер Нолан. На «F1» зритель пошел не из любви к спортивному кино, а из-за Брэда Питта. И так далее.

Единственный жанр, который, по его мнению, сумел сохранить резистентность, увернуться от корпоративного обезличивания — хорроры. Зрители по-прежнему готовы идти на хоррор-фильмы, даже не зная, кто его снял, не зная актеров и, зачастую, не зная синопсиса. Фильмы этого жанра могут снимать начинающие кинематографисты, а на их производство не требуются огромные деньги, поэтому там могут возникать оригинальные концепты и идеи.

И самое важное (что и делает этот жанр таким популярным): современные хорроры отражают общественные страхи. Зрители идут в кино, чтобы в компании других людей пережить то, что их пугает, а потом попробовать отпустить. Поэтому «Обсессия», «Орудия» и другие фильмы обрели такую популярность — они попали в нерв времени.

Честно, я вообще ни с чем из видео (кроме исторических справок) не согласен.

Но это и хорошо! Отличный повод покричать на облако и частично сформулировать, что меня напрягает в современных хоррорах.

продолжение в следующем посте

жирар и «получеловек»

На днях посмотрел «Получеловека» («Half Man») за авторством Ричарда Гэдда, автора шумного хита «Олененок». Парой постов выше писал о Рене Жираре и «треугольном желании», как о концепции, которая в ближайшее время может стать доминирующей в популярной западной культуре — и этот сериал вполне наглядное этому подтверждение.

История вращается вокруг двух сводных братьев — их матери начали жить вместе, а они, соответственно, стали братьями — которых постоянно шатает от любви к ненависти и обратно. Благо, что они формально являются полными противоположностями: Найл (младший) — затюканный и слабый парень, которого обижают в школе, без друзей и даже без понимания собственной сексуальной ориентации; Рубен — экспансивный ПАЦАН, который только-только вышел из колонии для малолетних, сильный, парни его боятся, девушки его любят, а ведет себя он так, словно в будущем попадет в видео «пацан к успеху шел, не фартануло», отсидит, выйдет и заработает кучу бабок на продаже дронов.

В ходе взросления у братьев возникает болезненная привязанность. Найл боится и ненавидит Рубена, но восхищается и хочет быть похожим/задавить его. Рубен любит Найла, завидует его мозгам, но хочет, чтобы тот всегда воспринимал его как старшего. В сущности, оба одновременно и с одинаковой одержимостью убеждены, будто их брат куда ближе к этакой метафизической цельности «настоящего мужчины». Из-за чего любят, ревнуют и ненавидят одновременно.

Ричард Гэдд много говорил о желании исследовать «токсичную маскулинность». Рассуждал о сексуальности, каким образом набор различных стереотипов мешает нормально жить нормальным пацанам — и это, честно говоря, меня поначалу отталкивало. Есть определенная тенденция/закономерность, когда транспарантные намерения изобличить капитализм/маскулинность/технократов/далее по списку обращаются не менее транспарантным содержанием.

На деле «Получеловек» оказался очень взвешенной работой, которая пробует рассматривать трагедию концепт маскулинности (токсичной?) с точки зрения бесконечного болезненного подражания.

Это достаточно редкая по нынешним меркам оптика, учитывая, что так называемая «токсичная маскулинность» как набор определенных качеств, поведенческих практик, символов и ритуалов, зачастую, рассматривается не как результат сознательного/бессознательного человеческого выбора, а как темная эпоха в истории рода мужского; как божественное наказание или благодать, которая метафизическими тестикулами хуярит с небес прямо в глаза испуганно блуждающих мужчин. А они, в свою очередь, ошарашенные и злые, идут бить ближнего своего, у которого яйца на глазах меньше, чем у них. Так задумал Господь.

У Ричарда Гэдда токсичная (в первую очередь, для самого носителя) маскулинность становится качеством приобретенным. Что Рубен, что Найл принимаются по-своему отыгрывать роль «мужчины» — агрессивного, опасного и эгоистичного — не из-за особенностей устройства мира, которое якобы требует от них большей жесткости, а из желания подражать/обладать метафизическим «качеством», которое обещает тем чувство спокойствия и цельности.

Согласно модели «треугольного желания» Рене Жирара, если ее упрощать (хотя она и без меня простая) — само по себе человеческое желание лишено автономности, оно детерминировано различными внешними факторами. Как правило, человек начинает хотеть чего-то — другого человека, подняться по социальной лестнице, что-то купить, сделать — потому что этого уже хочет кто-то еще. Этот «кто-то еще» становится для желающего человека медиатором/посредником.

В результате образовывается странный треугольник: субъект (тот, кто чего-то возжелал), объект (чего он возжелал), медиатор (кто-то еще, кто тоже этого желает).

Если «расстояние» большое: например, я хочу творить добро, потому что его творил Иисус — нормально, даже хорошо. Но если расстояние мизерное: я хочу стать реальным МУЖИКОМ, потому что того же хочет/обладает мой сводный брат — это уже катализатор для возникновения тяжелого конфликта и с самим собой, и с медиатором (братом).

Стремление стать «реальным МУЖИКОМ», в сущности, является не обычным, а метафизическим желанием. Желающий стремится не просто получить то, чего хочет Другой (всегда нравилось писать это слово с большой буквы, как будто сразу умнее становишься), а таким образом укорениться в бытии, подтвердить свою ценность. И чем больше препятствий на пути к реализации, тем больше хочется. А чем больше хочется, тем выше степень жестокости и насилия.

Желание от Другого – это всегда желание быть этим Другим. Хотя изначально есть лишь одно метафизическое желание, уточняющие его частные желания могут варьироваться до бесконечности.

«Получеловек» бо‌льшую часть времени пребывает внутри вышеописанного трагичного треугольника, в пределах которого Рубен, Найл и извращенные представления о мущинстве чем дальше, тем больше разрушают все ценности на пути к сакральной самореализации через достижение чего-то насколько непонятного, настолько и желанного. В этом треугольнике Ричард Гэдд находит, если не ответ, то объяснение парадоксального существования «токсичной маскулинности», которая может поражать даже добрые сердца изначально нелепых и наивных рубенов и найлов. И почему даже «достижение» цельности не дарует чувства покоя, а только усиливает внутренний раздрай.

Выхода из ситуации Жирар видел два:

1) найти козла отпущения и публично его казнить, обвинив во всех грехах, после чего в мире на время воцарится гармония

2) верить в Бога и не преследовать глупых мирских желаний


Я же рискну пожелать вам пробовать не быть злыми долбоебами. Авось тогда все будет лучше, чем вчера.

Впрочем, всё до меня уже сказал мудрый Макс Корж в треке «Пролетарка»:

Вот бывает видишь человека: походка ровная, взгляд уверенный
Даже завидуешь как-то, а на самом деле внутри он мечется с угла в угол
Место всё найти не может, и только прибивает его туда, где есть хоть какая-то выгода

А тебя, бывает в жизни, так швыряет по разные стороны
То в гору, то в яму, то вообще, нахрен, назад отбросит
Со стороны всем кажется, вот бедолага
А в душе то у тебя всё на месте
И путь твой ровнее ровного😎
***

Еще «Получеловек», на мой взгляд, потрясающе написан и сыгран. Но я не умею об этом интересно писать.

Благодаря «Ночному дозору» вспомнил о существовании лучшего бренда пельменей «Сам Самыч». Это были ОБЪЕКТИВНО лучшие пельмени во ВСЕЛЕННОЙ.

Удивился, как много теплых воспоминаний вызвали несколько секунд обычного бекмамбетовского продакт-плейсмента.

Получается, всё это время Тимур не зарабатывал экстра-деньги, а художественно капсулизировал время: бренды, технологии, реклама — всё это, в сущности, такие же отпечатки эпохи, способные выкинуть в длинные анфилады воспоминаний. Натурально: четыре секунды блядских пельменей в кадре и я уже вспоминаю, как солнце пробивалось через шторы на кухню, где я маленьким обедал, завтра в школу, потом на тренировку, всё хорошо.

Прости меня, Тимур.

Прости меня, Сам Самыч.

Лучший сериальный финал — это…?

Знаю, что меня читает большое количество востребованных публичных интеллектуалов. Вам не стоит объяснять, что быть на пике моды и отлично ориентироваться в трудах знаковых ведущих мыслителей крайне важно для тщетных попыток монетизировать символический капитал.

К большому сожалению заметил, что в русскоязычной среде очень многие стали страдать тяжёлым заболеванием «фишеризации». Главный симптом — неконтролируемое желание упоминать/цитировать/вспоминать некогда андерграундного музкритика/философа Марка Фишера. Его «Капиталистический реализм» и «Призраки моей жизни» буквально повсюду.

Случился резкий подшар. А там где случается массовый подшар начинается китч.

Чтобы избежать падения в лужу и стыдливого отведения глаз при общении с реальными умниками — делюсь с вами передовой литературой, которая снова или впервые входит в моду. Если вы раньше остальных подсядете на трубу этих источников, сможете обеспечить себя и своих внуков мешками понтов.

• Рене Жирар

Заметил, что сейчас на западе этот француз опять повсюду (в который раз). Его обожают и цитируют технофеодалисты, в видиках про моду и тиктоки вспоминают концепцию «миметического желания», увеличиваются тиражи.

В русскоязычной среде Жирар всегда присутствует, но всегда находится где-то в тени. Есть подозрение, что скоро упоминаться будет гораздо чаще. Необходимо изучить.

Актуальность: 8 из 10

• Янис Варуфакис

К сожалению книгу издаёт Ad Marginem, а значит бумажную версию читать попросту невозможно. Не понимаю, почему все молчат об этом. Эти гибкие, странно напечатанные книги должны быть сожжены.

Так или иначе, концепция «технофеодализма» уже тут. Интернет и бигтех принято ненавидеть давно. Но теперь есть приятная и популярная теоретическая база, которую можно обсудить с друзьями в магазине «Светофор».

Думаю, будет популярна как «Бредовая работа». Значит читать необходимо.

Актуальность: 8 из 10

• CCRU

Это британское научно-исследовательское подразделение, авангардная группа философов и культурологов, идейными лидерами которой были Ник Лэнд и Сэдженд Разаки. Группа действовала в Университете Уорика в 1990-х годах.

Такое определение дает гугл. Если у вас нет возбуждения и покалывания в ступнях от этого описания — вы не интеллектуал. Вы выдали себя. Позор.

К слову, Марк Фишер там тоже был.

Актуальность: 6 из 10

• Antimemetics: Why Some Ideas Resist Spreading // There Is No Antimemetics Division

Узнал об этой концепции и книжках в канале Романа Навескина. Суть в том, что миром управляют идеи, но некоторые, специально или нет, не видны большому количеству людей — они распространяются в закрытых сообществах, собраниях и в узких сферах, например, техноспециалистов.

Если честно, концепция мне кажется довольно конспирологической и своеобразной (что бы это ни значило, да). И проявлением общего параноидального состояния современного общества по отношению к изменившимся экономической и социальной ситуациям.

Но это не делает её менее красивой и привлекательной. Как и не делает чтение менее увлекательным. А упоминать то, что пока существует только на английском и только набирает массовую популярность — вообще кайф.

Если читаете на английском — рекомендую.

Актуальность: 7 из 10

чуть о Нолане

Персона Кристофера Нолана в современной культуре — мягко говоря, неоднозначная.

Точнее как.

Сам по себе английский режиссер цельный и очень понятный художник, который не реже, чем постоянно равен себе. Возможно, что он вообще единственный в игре, от которого всегда знаешь, чего ожидать, в каких пропорциях и граммовках, масштабах и выебонах. Мне сложно придумать хотя бы один проект, который бы как-то выбивался из его художественного вектора. Собственно, дебютник «Преследование», с учетом всех финансовых ограничителей и типичной для дебютника прыщавой замутненности, выполняет ровно ту задачу, которую в идеальном продюсерском мире должен выполнять любой первый фильм — говорить о притязаниях и показывать масштабы творческой личности.

Это дебютное кино из палаты мер и весов. Всё, что есть в «Преследовании» Кристофер в меняющихся обстоятельствах и декорациях повторяет в каждом новом фильме. Внешняя масштабность, техническая изворотливость, темпоральный нижний брейк и стыдливо-прямолинейная мораль, которая регулярно ставит в ступор. Как же так! Я два с лишним часа прыгал по времени, задумчиво кивал сентенциям, что ничто не вечно под луной, а в финале Нолан просто хлопает по плечу, смеется и на чистом русском говорит: «Я ебу что-ли ахах? Иди нахуй внатуре.»

Это же касается и вечного упрека к англичанину касательно его отношения к женским персонажам.

В «Преследовании» Нолан вполне четко демонстрирует свое отношение к женским характерам. Там у него есть персонаж, которая просто: Блондинка. Она является любовницей одного из мужчин-героев, получает пару пощечин, рассказывает твист, а потом умирает. Честно говоря, я никогда в жизни не разговаривал с настоящей женщиной и не собираюсь этого делать, поэтому поделиться качественной экспертизой глубины проработки женских личностей у меня не получится. Просто констатирую факт: так было всегда. Не нравится — уезжайте и смотрите свою Грету Гервиг.

У Нолана другая цель. Управлять временем. И он уже закабинил этот тапок.

Так почему текст начался с утверждения, будто Нолан — персона неоднозначная?

Дело в восприятии.

Мне кажется, одна из основных причин непринятия Кристофера среди некоторой части аудитории — монументальная цельность и модерность, которые инерционно воспринимаются, как своеобразные артефакты из прошлого.

Нолан оформился и стал кинематографистом тир-1 в зарождающуюся эпоху поп-культурного плюрализма и смерти метанарративной идеи, подразумевающей под собой разрушение идеи о неких универсальных ценностях, истории и гетерогенности ряда жизненных стилей и языковых игр. То есть, он продолжал (и продолжает) делать модерновое кино в среде постмодерновой фрагментарности, когда, в принципе, само кино, как, хз, вид искусства было вынуждено взглянуть на себя по-новому. Не как на искусство тотальное, а как на еще один набор нарративов, языковых приколов и визуальных подходов.

Модерная среда, в которой Нолан существует и, оглядываясь на которую, продолжает снимать и выпускать фильмы, представляет собой этакое мифическое пространство (преимущественно, западное), внутри которого опыт времени, событий, угроз и радостей разделяют все люди одинаково. Кино как медиум эпохи модерной тотальности могло играючи пересекать все (не)существующие границы между людьми — будь то этнос, класс, религия или идеология. Условный «Апокалипсис сегодня» или даже финал «Мстителей» объединял и уравнивал перед экраном ветерана с ПСТР, бимбо-эмигрантку с ПТСР, даже кинокритика из издания «Афиша» с ПТСР (возможно, это всё один человек). Всех обносило благодатью одинаково.

В нормисной среде, в которой живу, например я, всё не так. Кино воспринимается как еще один способ провести вечер выходного дня, на равных конкурируя с видиками на ютубе, дрочкой гантель в зале, отупляющим скроллингом и огромным количеством других занятий. И даже если я выберу все-таки смотреть кино, то передо мной не будет набора фильмов для «обязательного» просмотра. Тех, которые нужно обязательно посмотреть, иначе в очереди самообслуживания даже сканер залошит.

По-своему киносреду должны были охранять кинокритики, киноведы и киноблогеры, подстроившись под новые запросы цифрового мира и агрегируя размытый общественный интерес. Но, учитывая наличие большого кол-ва статей, где кинокритики по всему миру возмущаются, что вместо зарплаты им кладут хуй в ладошку — кажется, что не получилось. Мы проиграли...

Кино утратило главный понт — монополию на рефлексию. Отчасти потому, что как таковых «общих» проблем не осталось. Отчасти потому, что рефлексия (не) равномерно расползлась по другим жанрам и видам. Отчасти потому, что большое кино стало восприниматься хайброу пережитком из-за дороговизны входа и повсеместного непотизма. От кино стали требовать того же, что и от всего остального — готовности развлекать в течение определенного промежутка времени. И тут уже двух-трех-часовые диалоговые фильмы не всегда вывозят.

Отсюда, мне кажется, экспоненциональный рост производства и популярности полулюбительского кино, намеренно всратого. Которое символически рушит толстую стену между элитарным миром, и тем, где живем я, ты и бичеслав соса. И которое за счет формы и остраненности может цеплять.

Неудивительно, что в этих обстоятельствах Кристофер Нолан некоторыми воспринимается достаточно агрессивно. Подход Нолана, как содержательно, так и визуально (несмотря на техническую замороченность) может показаться устаревшим. Англичанин всю дистанцию отрицает фрагментарность, выбрав жить на острове, где все еще бытует тотальность. Это проявляется и в подходе: съемке на аналоговые носители, кастом, религиозной радикальностью в защите «настоящего» кино, стерильности киноязыка в угоду доступности и тд.

«Одиссея» видится мне доведением до предела старорежимного подхода англичанина. Это такой акт принудительного объединения. Экранизация одного из самых больших текстов в истории человеческой культуры (который ни один здоровый человек не читал) была обязана спровоцировать колоссальных масштабов мошню. Что, впрочем, и произошло.

Последние несколько месяцев я с нескрываемым удовольствием наблюдал за спорами, обсуждениями и превентивными рецензиями на «Одиссею». Потом увлекательно читал и спорил о выводах после просмотра. Было в этом что-то знаете... ЛЮДСКОЕ.

Выяснилось, что вообще всё, о чем я писал выше касательно состояния общественной раздробленности может быть (локально, по крайней мере) решено с помощью одного акта большой смелости человека, готового быть искренним в своей мегаломании, например. Как оказалось, есть (и он только растет, судя по тенденциям) процесс обратный — запрос на вот эту объединяющую искренность, бесстрашие перед возможностью оказаться долбоебом и пронырой.

Главное, чему учит «Одиссея» Нолана, безотносительно своего содержания (кстати, доброго и вечного), — нужно перестать бояться быть большими и искренними. В противном случае, велик риск окуклиться и уехать крышей, как это сделал, например, рэпер Слава КПСС.

Лучше быть цельными и честными. Как Замай. Или Нолан.

чет сидел сейчас и думал что кажется я борщанул сестры и братья. щитпост про культурку — это героин.

хз, как часто тут что-то будет появляться, но что-то, наверное будет.

если тут еще вообще кто-то остался

Всем привет!

В августе прошлого года беседовали с садоводом-рекордсменом Александром Чусовым о гигантских овощах в искусстве и на огороде. До сих пор один из любимых выпусков!

А сегодня Александр поделился:

Тыква Кисамор на 65-й день после опыления достигла расчетного веса 854 кг. Это уже вторая тыква, которая является потенциальным рекордсменом. 1000 килограмм все ближе и ближе. Будет ли тонна? Узнать можно будет 19 сентября на чемпионате России по выращиванию гигантских овощей, который пройдет в Аптекарском огороде МГУ. Множество гигантских тыкв, арбузов и кабачков будут официально взвешены, а уже с 20 сентября откроется выставка, где все эти чудеса можно будет лицезреть в течение месяца.

Самое время переслушать: «Земная кора: овощи-гиганты» —https://sreda.v-a-c.org/ru/listen-89

На днях возникло мало чем объяснимое желание вбить в поисковике ютуба сочетание слов «кама пуля». Желание это мало чем объяснимое потому, что как таковой финальной цели у поискового запроса «кама пуля» не было. Cмотреть на бедноватого разумом и финансами человека, выдающего всратые цитаты и поговорки перестало быть смешным (как минимум потому, что на его месте возникло уйма новых), да и в инфополе он уже давно не отсвечивает. Но мне почему-то все равно захотелось посмотреть на харизматично сходящего с ума кавказского дядьку. Что я, собственно, и сделал, но так, знаете, по злому, без удовольствия.

Кама Пуля человек сложной и запутанной судьбы. Вокруг его персоны примерно столько же мифов и народных выдумок, столько и подтвержденных фактов: ходили слухи о его криминальном прошлом, богатом настоящем, где есть особняки, крутые машины, шикарные золотые зубы, а также было много рассуждений о его смутном будущем. Как оно часто бывает, реальность куда более прозаична: Кама Пуля был (проходил курс лечения, надеюсь, успешно) наркоманом, порой жил на улице, а большинство его философских эскапад – результат масштабного развертывания мозговых антенн, соединяющих с космическими ебанариями, в результате употребления веществ.

Популярность Камиля (так его зовут) зиждилась на двух равнозначных качествах:

1) Могучей харизме, подкрепленной потрясающей способностью выбирать совершенно неожиданные формулировки и своеобразным восприятием действительности

2) Тотальной временной неуместностью.

Если первое объяснять смысла нет. Можно просто включить любой старый видик с Камой в главной роли и обтекать от прущего отовсюду диковатого обаяния и нерационального желания ебашить шпагаты. То вот о «тотальной временной неуместности» хочется написать, тем более, что эта тема в последнее время меня занимает.

Так вышло, что в последнее время в моей ленте так или иначе возникает много постов и материалов о расширяющемся поколенческом разрыве – вся эта хуйня про бумеров, миллениалов, зумеров, зиллениалов, поколение альфа и пр., в результате прочтения которых я сформировал некоторую систему называния:

«Бумер» – так возрастного человека называют зумеры и поколение альфа.

«Зумер» – так молодого человека называют бумеры и поколение альфа.

«Альфа» – так юного человека называют бумеры и зумеры.

«Долбоеб» (ругательство) – так миллениала называют ВСЕ.

И если вся эта игра в названия, как и дальнейшие столкновения из-за них радикально интерсубъективны, существуя ровно до того момента, пока эти названия существуют. То риск очутиться в тотальной временной неуместности – кажется, вполне реален.

Кама Пуля – представитель последнего романтического российского поколения «быдланутых рыцарей», не сумевший найти свое место в радикально переменившейся реальности. Болтанка загадочных девяностых, несмотря на все свои минусы для людей «прозы», была идеальным террариумом для романтических персонажей, живущих в параллельном мире криминальных понятий и не всегда мотивированного риска. Пришедшие времена, как минимум, декоративной стабильности и отсутствия необходимости ежедневно что-то «суетить», вытолкнули в бессмысленность целый слой российского населения, который стал обречен на праздношатание и фрагментарное проникновение в мемы, во многом за счет неактуального взгляда на мир.

В текущей стремительно меняющейся действительности, где горизонт актуальности находится через метр от узнавания, периодически становится стремно от перспективы очутиться на месте Камы Пули. Не в смысле оказаться золотозубым торчком, умеющим делать шпагаты (подозреваю, что для многих эта перспектива звучит заебись – и я их понимаю), а воткнуться в этакий потолок возможности соответствия действительности, перебраться за который никак уже не получится. Блуждая по обезличенным пространствам с полуразрушенными зданиями, крича (сидя в шпагате) в камеру сентенции, в которые свято веришь и считаешь верными, пока остальной – современный – мир воспринимает тебя заплутавшим потешным аборигеном из прошлого, которого он не знает.