РСФСР стоял, дрожал, молчал. Потом выдавил:

— Тихо.

Отец понял. Встал, подошёл, обнял. Впервые обнял по-настоящему, крепко, прижал к себе.

— Я здесь, — сказал он. — Слышишь? Я здесь. Я всегда буду здесь.

— Обещаешь? — голос Роса был тонкий, детский, не его.

— Обещаю.

Отец держал его долго. Потом усадил в кресло, налил чай, завёл патефон. Пластинка старая, ещё дореволюционная, какая-то заунывная мелодия.

— Слушай, — сказал отец. — Это музыка. Это не тишина.

Рос слушал. Пальцы сами полезли в карман, начали перебирать гайки. Дзынь-дзынь-дзынь в такт музыке. СССР смотрел на него и думал: "Какой же он ещё маленький. Какой же он ещё мой".
За окном пошёл снег.

Будущее, которое они не знают

Мужчина не знает, что через двадцать лет он умрёт. И что после его смерти сын останется один. И что будут войны, и победы, и космос, и оттепели, и застои. И что однажды сын проснётся утром и поймёт: отца больше нет. Не в том смысле, что умер — а в том смысле, что исчез. Развалился. Распался на куски. И сын останется один. Снова. Как в пять лет. Как на вокзале. Как после смерти Косого. Но это будет потом. А пока они сидят вдвоём в кабинете, слушают старый патефон, за окном идёт снег, и мальчик со шрамом на лице впервые за много лет не боится тишины. Потому что рядом — отец. Большой, страшный, жестокий, любящий.
СССР и РСФСР.

Зима 1930 года.

Последний год, когда они ещё могут вот так сидеть и молчать вместе.