Он видел, как люди падают от голода и встают. Как женщины работают наравне с мужиками. Как дети дохнут от цинги, а взрослые молчат и продолжают класть кирпичи.

Он видел, как строят новый мир. Из грязи, из крови, из пота, из мата, из пепла.

Он вернулся через месяц. Вошёл в кабинет отца, сел без спроса, налил себе воды из графина. Руки тряслись.

— Ну? — спросил СССР.

Мальчик молчал долго. Потом сказал:

— Они звери. Но они строят.

Мужчина кивнул.

— Теперь ты знаешь, кто твой народ.

1930 год. Ссора.

Они поссорились впервые.

Рос пришёл к СССРу ночью. Не спал, думал о тех, кого видел на стройке. О голодных, о замёрзших, о тех, кого закопали без гробов.

— За что они так? — спросил он. — За что они мучаются?

Отец отложил трубку, посмотрел долгим взглядом.

— Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, мне не больно? Думаешь, я сплю по ночам?

— Тогда почему?

— Потому что по-другому нельзя. Мир не строится на молоке и мёде. Мир строится на костях. Всегда так было. Всегда так будет. Англия строила на костях индийцев. Америка — на костях негров и индейцев. Рим — на костях рабов. Мы строим на своих костях. Это честнее.

— Честнее? — Рос вскочил. — Ты видел, как дети дохнут? Это честно?

— Сядь.

Мальчик не сел.

СССР встал. Подошёл близко. Положил тяжёлую руку на плечо. Не давил, просто лежал.

— Если мы остановимся — они умрут зря. Если мы не достроим — их смерть будет бессмысленной. Мы должны достроить. Любой ценой. Ты понял?

РСФСР молчал. Смотрел в пол. В горле стоял комок.

— Ты понял? — повторил отец.

— Понял, — выдохнул рос.

Отец убрал руку, отошёл к окну. Стоял долго, смотрел на ночную Москву.

— Иди спать, сын.

Он ушёл. Но не спал. Сидел на подоконнике, слушал тишину, боялся её, перебирал гайки в кармане и думал: можно ли построить счастье на костях? Или кости так и останутся костями, и никого уже не воскресить?

1930 год. Осень.

Рос сидел в своей комнате и строгал деревянного человечка. Уже который по счёту. Без лица, как всегда.

Отец вошёл без стука. Так редко делал. Обычно стучал, учил уважать личное пространство. А тут вошёл и сел рядом.

— Что делаешь?

— Ничего.

— Вижу, что ничего. Покажи.

Мальчик протянул человечка. СССР взял, повертел в руках.

— Почему без лица?

— Не знаю. Не получается лицо.

СССР молчал долго. Потом сказал:

— У тебя у самого лица нет.

Рос дёрнулся, хотел огрызнуться, но отец остановил жестом.

— Я не про шрам. Я про душу. Ты всё время ищешь себя. В этих палках, в рисунках на заборах, в работе. А себя надо искать в другом.

— В чём?

— В деле. В том, что ты строишь. В тех, кто рядом. В том, за что готов умереть.

Малыш молчал.

— У меня нет никого рядом, — сказал он тихо.

— А я?

— Ты — отец. Это другое.

— Что же в этом другого?

— Ты большой. А я маленький. Ты — страна. А я так...

Отец усмехнулся.

— Ты — тоже страна. Только другая. Я — союз. Республики, народы, языки. А ты — земля. Самая главная земля. Без тебя я — ничто. Ты мой стержень.

мальчик поднял глаза. В них блестело что-то, чего отец никогда не видел. Влажное.

— Правда?

— Правда.

Они сидели молча. За окном шумел ветер. Ветер, который гудит в проводах, который Пашка так любил слушать. Теперь он слушал его вместе с отцом.

— Я боюсь тишины, — сказал РСФСР вдруг.

— Знаю.

— Откуда?

— Я всё про тебя знаю. Я твой отец.

— А ты чего боишься?

Отец долго молчал. Потом сказал:

— Боюсь, что не успею. Что не дострою. Что после меня всё развалится.

— Не развалится.

— Почему ты так думаешь?

— Я буду рядом.

Мужчина посмотрел на него. В первый раз за все годы — не как на подчинённого, не как на наследника, не как на проект. Как на сына.

— Спасибо, — сказал он.

1930 год. Декабрь.

Ночь. Рос проснулся от тишины. Она была абсолютная. Ни ветра, ни поездов, ни шагов, ни голосов. Только белая, мёртвая пустота. Он сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Шрам на лице начал краснеть, пульсировать, жечь. Он зажал уши руками — не помогло. Тишина была внутри. Он вскочил, босиком побежал по коридору. Влетел в кабинет отца, не постучавшись. Он сидел за столом, работал при одной лампе. Поднял глаза.

— Ты чего?