История РСФСР:

1922 год. Встреча.

Он впервые увидел его в декабре. Мальчик стоял в толпе других — таких же худых, обветренных, в рваных пальтишках и огромных кирзачах. Первый съезд Советов, делегаты в очереди к буфету, дым папирос, гул голосов, портреты на стенах.

А он стоял у колонны, смотрел исподлобья и молчал.

СССР сразу его заметил. Не потому что мальчик был красивее других — нет, лицо в цыпках, шрам через всю щёку, волосы торчат клоками. А потому что мальчик смотрел не так, как другие. Не с восторгом, не с любопытством, не с испугом. Он смотрел с оценкой. Сканировал. Просчитывал.

— Чей? — спросил мужчина у секретаря.

— Ничей, — ответил тот. — Беспризорник. Пустили погреться, товарищ СССР.

Мужчина кивнул и пошёл дальше. Но запомнил.

1924 год. Смерть.

Когда умер Ленин, СССР стал главным. Не сразу, не вдруг — но стал. И в сутолоке первых месяцев, в борьбе за власть, в планах и заговорах он вдруг вспомнил о том мальчике.

— Найди его, — сказал он помощнику. — Тот, со шрамом. В 22-м был на съезде.

Искали долго. Почти год. Нашли в Саратове, в детдоме, откуда он то ли сбежал, то ли его выгнали. Нашли в беспризорниках, на вокзале, в драке — он выбивал зуб какому-то пацану, который полез в его тайник.

— Поедешь со мной, — сказал человек в кожанке.

— Куда? — Мальчик сжал нож в кармане.

— К отцу.

Мальчик засмеялся. Он не верил в отцов. Он вообще ни во что не верил.

Но поехал.

1925 год. Первый разговор.

Они встретились в кабинете. Мальчик стоял у двери, готовый бежать. Мужчина сидел за столом, курил трубку, смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Садись.

Мальчик не сел.

— Я твой отец теперь.

— У меня нет отца.

— Был. Теперь есть.

Мальчик молчал. Сжимал в кармане нож. Думал: успею? Нет, не успею. Дверь далеко, а этот дядька быстрый, хоть и толстый.

— Будешь жить здесь. Учиться. Есть. Спать. Станешь человеком.

— А если не хочу?

— Захочешь.

СССР говорил спокойно, без злобы. Но в голосе была такая тяжесть, что мальчик понял: спорить бесполезно. Этот не ударит. Этот просто раздавит.

— Как звать? — спросил отец.

— Паша.

— Плохое имя. Будешь Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Для своих — Рос.

Мальчик скривился, но промолчал.

1926-1928 годы. Учеба.

Отец воспитывал жёстко. Не бил — никогда. Но каждое слово было как удар.

— Ты кто?
— Никто.
— Неверно. Ты мой сын. А значит — наследник. Наследник чего?
— Не знаю.
— Самой большой земли в мире. Самого великого проекта в истории. Ты будешь строить новый мир. Ты понял?
— Понял.

Он учил его всему:

географии (ходи с картой, знай каждый овраг, каждую реку, каждую сопку — это твоё),
истории (не той, что в учебниках, а той, что в крови — про татар, про поляков, про шведов, про французов — всех победили, всех перетерпели),
языкам (немецкий — для врагов, английский — для будущих друзей, все языки своих народов — хоть по слову, но знай),
математике (считай быстро, считай точно, считай так, чтоб никто не обманул),
терпению (садись на стул и сиди час, два, три — не шевелись, не дёргайся, жди),
жестокости (если надо ударить — ударь первым, если надо убить — убей сам, не поручай другим).

Паша учился. Звериная хватка беспризорника плюс железная дисциплина отца дали результат: через два года это был не дикий волчонок, а молодой человек, который умел держать спину прямо, а взгляд — твёрдо.

Но внутри всё равно сидел Пашка. Тот самый, который прятал деревянных человечков в развалинах и боялся тишины.

1929 год. Первое испытание.

Отец послал его на стройку. Магнитогорск. Металлургический комбинат.

— Поедешь туда. Будешь жить с рабочими. Есть с рабочими. Работать с рабочими. Месяц.

— Зачем?

— Затем, что ты должен знать, как пахнет пот. Как пахнет кровь. Как пахнет смерть. Ты должен знать людей, которыми будешь управлять. Иначе сожрут.

Рос поехал.

Он жил в бараке, спал на нарах, работал у мартена. Руки горели, спина не разгибалась, глаза слезились от дыма. Он таскал чушки, грузил уголь, месил глину. Его не узнавали — он не говорил, кто он. Просто Пашка, беспризорник, прибился к стройке.