Если ты был крутым в старшей школе, то никогда не задавал
много вопросов.
Ты мог сказать кто был на вчерашнем концерте большой металл-группы
по новым футболкам
мелькавшим в коридорах.
И это было крутостью:
способность делать вывод,
знать всё, без лишних вопросов.
А весь этот выпендрёж,
попытки имитировать крутость,
представляют собой лишь то что
ты не задаёшь вопросов,
ничего не знаешь, вот почему
дети становятся всё тупее.

Последние страницы школьных ежегодников, переполненные
обещаниями оставаться на связи — ещё одно доказательство
бесполезности подростковых
обещаний. Не то что б я
особо страдал из-за письма от одноклассника-укурка спустя
десять лет, но...

Помнишь как девчонки
кричали «люблю тебя»!
при этом упуская «Я»
будто оттягивая
полноценное признание.

Согласен, «Я» – довольно тяжёлый концепт для понимания, так что надеюсь, я не доставлю вам неудобств, погружаясь поглубже в этот вопрос.

4.

Есть вещи от которых я попросту отказался, например
запись забавных
сообщений на автоответчик.
Это часть взросления
и всё человечество в целом
взрослеет таким же образом.
Кажется, наша комедия
стареет быстрее всех.
Если вы смеётесь над шутками Шекспира, то надеюсь вас
не обидит, когда я скажу
что вы слишком стараетесь.
Даже скетчи из оригинального
Saturday Night Live сейчас
кажутся слишком глупыми
и очевидными.

Прогресс неудержим.
Сегодня дети
не могут установить
киоск с лимонадом.
Всё это заставляет людей
слишком сильно стесняться
собственного прошлого, хотя
попробуй ещё объяснить
подобное ребёнку.

Я не говорю, что именно так и должно быть.

Все эти новые технологии,
в конечном счёте дадут нам
новые чувства, те никогда
не смогут вытеснить старые,
и все будут чувствовать себя
неуютно, нервно, по сути
разделенными надвое.

Мы отправимся на Марс,
когда люди на земле всё ещё
будут вскрывать
пачку чипсов зубами.
Почему? У меня нет такого количества знаний и времени,
чтоб установить все связи,
как у моего друга Гордона
(это правдивая история),
который вырос в Брейнтри,
штат Массачусетс, но никогда
не представлял себе мозг
зацепившийся за дерево*,
пока я не заговорил об этом.
Он вообще не разбивал название города на две части.
Но тогда уже было поздно.
Он переехал в Корал-Гейбс.

5.

Холм за моим окном всё так же прекрасен,
залитый золотом светом
как тот что сияет в Национальном парке,
кажется, он говорит мне:
Жаль что мир вероятно
не сможет вынести ещё одно стихотворение об Орфее,
но в принципе я свободен, если,
конечно, ты не работаешь
над автопортретом
или типа того.

Наблюдаю за своим псом,
Ему опять снится кошмар, он дёргается и скулит на полу, пытаюсь
представить какой зверь
загнал его в угол на том лугу,
где он видит свои сны.

Я принимаю этот день таким, какой он есть: местом, где
куча вещей может собраться
вместе и найти синергию
друг с другом — даже не местом,
а поводом, реальностью
для реальных вещей.

Друзья предупреждали чтобы я особо не увлекался с психоделикой
или религией конкретно
в этом стихе:
«Его не очень примут, если он
будет слишком психоделичным
или вовсе религиозным», но это
более чем важные темы,
как по мне,
мой пёс дёргается на полу, возможно, наблюдая меня
в своём сне – ту часть меня, которая избила бы пса
без какой-то причины,
без той причины, которую пёс
может осознать, принять.

Я пытаюсь написать что-то очень простое, поэтому приходится говорить
максимально прямо,
чтобы слова не смогли
изуродовать этот текст,
и если всё что я говорю
в конечном счёте –
окажется ложью,
то пусть хотя бы она будет
абсолютно безвредной,
как дырявая лодка в камышах,
которая никому не мешает.

6.

Я не могу доверять своим воспоминаниям, многие из них
смешались с сентиментальными
рекламами мобильников и маргарина, наверняка испорченными Мэдисон-Авеню
хотя, кто сейчас называет мир всей этой рекламы «Мэдисон-Авеню».
Может, они переехали?
Нужно разузнать поточнее.

Но не сейчас, сейчас есть дела поважнее.