автопортрет в двадцать восемь лет

1.

Знаю это не самое лучшее название для стиха,
но это вроде подарка самому себе
в день, оттесненный солнечным светом,
Когда холм целиком приближается
к особому идеалу Вирджинии,
Заросший золотарником и соснами,
Думаю – «Зато не проснулся с окровавленным ножом в руках»
К тому времени уже одиноко блуждая в ста ярдах от дома
Всё ещё сидя в кресле с закрытыми глазами.

Это именно такой холм,
который я представляю когда слышу слово «холм»,
Если апокалипсис окажется подобием всемирного нервного срыва,
если пять миллиардов наших умов разом будут уничтожены,
что ж, я скажу, что такая развязка весьма неожиданна.
И холм этот по-прежнему будет восхитительным местом, где я не против и умереть в одиночестве или вместе с тобой.

Я пытаюсь прийти к чему-то,
говоря с тобой максимально откровенно,
дабы честность могла
успокоить, утешить нас.

Видишь, около моего стола есть окно, в которое смотрю, когда
чувствую что совсем встрял,
Хотя взгляд на улицу редко вдохновляет меня,
я всё же не знаю почему продолжаю смотреть туда.

В моём детстве тоже не особо много достойного материала для этих писательских дел,
в основном мульча белесых минут с парочкой действительно особенных моментов:
то как пускал смоляные пузыри на подъездной дорожке летом,
особая, странная гордость за свою школу, когда они называли её «солнце наше» и игра в футбол

когда единственным вариантом было «отсутстовать как можно дольше» – вот что вспоминается сейчас.

Если выдавлю чуть больше информации, то мне ещё помнятся старые радиоприемники с часами,
где металлические цифры
перелистывались
и блюдо под названием
серф энд терф.

Чтобы вернуться к истокам своим, каждую ночь я заводил будильник на то время, когда родился,
пробуждение превращалось
в историческую реконструкцию.

И первое что я делал,
пытался рассмотреть этот день
влиться в его течение, это словно катание на механическом быке, когда пытаешься
вычислить точный паттерн
его поведения и больше не сопротивляться ему.

2.

Я не помню своего рождения
и вряд ли кто-то другой может вспомнить, даже доктор,
которого я встретил
много лет спустя
на коктейльной вечеринке.

Это одно из тех маленьких разочарований, заставляющих задуматься о резком переезде,
куда-нибудь в Холли-Спрингс или Корал-Гейбс и желании снять комнату на площади у хозяйки,
чьи руки покрыты дезинфицирующим средством,
рассказывая людям
которых встречаете, что вы приехали с Аляски, внимательно слушая
что они расскажут об Аляске,
пока не узнаете о ней больше
чем когда-нибудь могли бы узнать об Холли-Спрингс или Корал-Гейбс.

Иногда я покупаю газету в незнакомом городе и думаю:
«Ну, посмотрим каково здесь живётся».
Часто в газете пишут о жалобах домовладельцев, проживающих рядом с аэропортом
и я понимаю что читаю точно такие же статьи, как минимум, раз в год, всегда наблюдая одну и ту же картину:

Поздним вечером я лежу в своей постели, в доме около аэропорта,
слушаю как над головой пролетают самолёты,
рядом спит незнакомая жена.
В моём воображении спальня лишь сплав рекламных наборов лекарств от простуды
(и на тумбочке всегда лежит коробка с бумажными платками).

Я знаю, все эти повторяющиеся статьи — почти подсказки,
недостаток дизайна, пускай
я ещё и не понял, как именно
могу связать их между собой.
Но замечаю что одни и те же люди умирают снова и снова,
например Минни Пёрл,
что умерла уже четыре раза
за четыре года.

3.

Сегодня первый день Великого поста и я вновь не особо
понимаю что это вообще такое.
Сколько лет пройдёт прежде
чем я возьмусь спросить у кого-нибудь об этом?

Вспомнилось сегодняшнее утро, когда ты собиралась на работу.
Я сидел у обогревателя,
в оцепенении глядя на то
как ты переодеваешься
и когда ты спросила
почему я никогда не ношу халат
у меня было так много веских причин, но я не знал с какой мне начать.