На пол летел толстенный стеклянный контейнер с беконом. В наушниках играла фортепианная композиция, которую Эдвард Каллен играл Белле Свон. Стекло разбежалось по полу с оглушительным визгом. Выходит что это была копилка, только наоборот. Остаток свиньи неэнергично сиганул из своей тюрьмы и недвижимо шлепнулся на пол, так и не воспользовавшись своим шансом на свободу. Я растерянно потоптался по стеклу и побрел за дайсоном, который должен был идентифицировать лазерным лучом остатки стекла. Обратно на кухню я шел уже по своему кровяному следу. С каждым проездом щетки кровь ложилась на шлифованную советскую инженерную доску все однороднее, а стекла становилось все меньше. Я представлял как пальцы Эдварда легко парят над клавишами и думал о том что пора пересмотреть Сумерки. С новым проездом щетки старую мысль сменила новая и вот я уже задумался о том, был ли Эдвард тупым и сколько лет у него заняло освоение фортепиано, при условии что жил он немало, да и серьезную часть жизни провел в старших классах американской школы. Один кусок стекла не поддавался, и я пришел к выводу что я точно тупее Эдварда Каллена, потому что он влюбился в невинную овечку, а у меня из копилки умудрилась сбежать уже мертвая, да еще и наполовину готовая свинья. За окном раздались аплодисменты. Дети во дворе школы напротив радовались началу учебного года.

Так начиналась осень.