А поскольку таких большинство, то моим отношениям с людьми трудно позавидовать» – при первом прочтении я вижу беззащитного человека, почти голого, творческого, разумеется – эти самые «слабые». Перечитал утром… вспомнил, что именно в девяностые появляются и культ силы, и страх быть неудачником. Весь «успешный успех», который сейчас не щадит и детей, брал начало в девяностые.

А ещё дневник Чижова напомнил о путче.
«От Останкино я ушел примерно за полчаса перед тем, как началась стрельба, по-прежнему уверенный, что ничего не произойдет. В моем воображении отсутствует место для политических событий. Я слишком занят собой, чтобы чувствовать то, что висит в воздухе. В политике я слепоглухонемой» – всё это я чувствовал накануне 24 февраля – те же «ничего не произойдет... висит в воздухе... в политике я слепоглухонемой…» Ровно то же самое, и с тем же очевидным результатом.
В девяносто третьем, мой папа ездил к Белому дому. Ясно помню тот вечер: прихожая, папа зашнуровывает ботинки, рядом дожидается его друг с первого этажа, уже одетый. Мы с мамой остаёмся у телевизора. Ночью они возвращаются, рассказывают о танках, о свисте пуль — глаза у папы горят.
Острее всего то время Чижов тридцатилетней давности запечатлел в заметке, где восхищался несколькими подсудимыми на их последнем суде, которым вменяли грабежи и разбой. Все они были веселы, духом не пали и вины не признали. На всех были чёрные рубашки. Порой кажется, вся страна тогда любовалось такой удалью, как дети большим костром.