Прочитал недавнюю публикацию Евгения Чижова в журнале «Форма слов» – «Выбранные места из переписки с самим собой. Мои девяностые».
https://formasloff.ru/2025/02/15/evgenij-chizhov-vybrannye-mesta-iz-perepiski-s-samim-soboj-moi-devjanostye/?fbclid=IwZXh0bgNhZW0CMTEAAR3bgkPo3XpWKkrsemEH76mevhGlnP1Yqbeomx430n_sDE8vaVKgLoN3Qyw_aem_GGPIBDTvgndP3lpvyuTyBA
Это дневник. В нём про девяностые, про автора, про писательство. С подачи М. Веллера те годы называют «лихими», но вряд ли одним словом можно подвести итог эпохе. Да, пролетела, как состав в ночи – грохоча металлом, сияя окнами и на полной скорости, а как начнёшь вспоминать – столько полутонов. Уже в предисловии Чижов выносит за скобки общеизвестную легендарность девяностых, и всё равно она в каждом слове. Эпоха берёт своё – раздвигает скобки и возвращает легенду – те разудалые, беспечные девяностые, какими помним их и дорожим, будто фамильной драгоценностью.
Чижову в девяностом, исполнилось 24 года, мне – 8. У него «первые неудачи в личной жизни… и первые, катастрофически провальные попытки писать…» Я безответно сохну по одноклассницам и впервые на сочинении по Гоголю пишу сказку – получаю пять за изложение и кол за грамотность. Есть параллели.
Чижов впервые экспериментирует с веществами, мы с братом курим сухие виноградные веточки в деревне.Чижов испытывает к людям «профессиональное», писательское, натуралистское я бы сказал, любопытство – настолько, что люди чувствуют это и закрываются, даже «склонные к эксгибиционизму» друзья. Я обожаю разглядывать лица в метро, люди чувствую это, смотрят на меня недовольно, я их тревожу.
«Мои соседи: колония неудачников» – признаётся Чижов в дневнике. «Все твои друзья – недотёпы» – уверяет меня мама. «Только дайте мне пистолет и покажите, в кого стрелять!» – те же Чижовские неудачники, выпив. «Покажите мне сердце, в которое надо воткнуть нож» – помню я с детства по фильмам про итальянскую мафию (возможно, по сериалу «Спрут», шёл в те годы).
Чижов пишет, что «вместе со всей страной пикировал на самое дно, ниже, чем тогда, я никогда не падал. Но были в этом падении и на этом дне такие взлеты и открытия, которые больше не повторились…» Сразу и высшая, и низшая точки синусоиды жизни. Я хочу вернуться в те годы больше, чем куда-либо – сидеть с братом на макушке деревенского ореха, курить виноградные веточки… да, в детство, а не в «лихую» десятилетку, но какая разница, если жизнь одна, живём мы сейчас, и эти девяностые – та самая точка пересечения.
Знаю, можно было обойтись и без поиска параллелей, но, по привычке, всё пропускаю через себя.
Любопытно, как в этом тексте в единый сплав сливаются и автор, и общество с эпохой. Везде, где ни копни – вижу общее в частном, и наоборот. «Мои отношения с людьми сводятся к тому, чтобы просить у них милостыню, а затем оскорблять: за то, что не дали, или за то, что дали» – при первом прочтении я слышу в этих словах дань времени, в голове звучит: «Все тогда просили, все оскорбляли… это некая мутация поведения – новые возможности поведения, открывшиеся тогда, как и много всего нового». Перечитал утром… да нет же – это черты личности, это писатель тренируется, пробует так и этак, что такое люди – то самое «профессиональное любопытство людьми», описанное выше.
«Чистое любопытство — оксюморон, сочетание несочетаемого, и если, оказавшись в компании уголовников и подонков, ты оправдываешь себя «сугубо профессиональным интересом», то это никуда не годное оправдание. Любопытство всегда грязное» - пишет Чижов в дневнике… снова любопытство, снова рядом с писательской профдеформацией. Перечитал утром, и на ум пришло, что именно в девяностые и телевизор, и печать, и любые сми будоражили любопытство – новые степени свободы, новые желания, новый азарт к тому кто, как, где и что. Целые издания появлялись, посвящённые сплетням, с большими тиражами.
«Я ненавижу «сильных» людей. Сильные люди заслуживают того, чтобы бить их ногами по яйцам! Я ненавижу всех, кто сильнее меня.