Что такое буллинг? Что такое травля? Что такое газлайтинг? И что происходит с коллективом, когда он ополчается на человека, который всего лишь пытается разговаривать?

Буллинг — это не обязательно крик, оскорбления или открытая агрессия. Иногда травля гораздо тише. Она может выглядеть как систематическое обесценивание, игнорирование, высмеивание, создание вокруг человека атмосферы отчуждения, приписывание ему того, чего он не говорил и не делал. Как коллективное молчание, когда все всё видят, но предпочитают «не вмешиваться».

А газлайтинг — это когда человека постепенно заставляют сомневаться в собственном восприятии происходящего:
«Тебе показалось».
«Никто тебя не травит».
«Ты слишком остро реагируешь».
«Проблема в тебе».
«Мы просто говорим правду».

Особенно страшно, когда это происходит в творческой среде.

Например, режиссёр приходит в коллектив не с позицией «я здесь главный, поэтому молчать и выполнять», а с совершенно другой установкой.

Он слушает артистов.
Спрашивает их мнение.
Не обрывает.
Не затыкает.
Не подавляет авторитетом.
Не пытается доказать, что он самый умный и самый знающий в комнате.
Он вступает в диалог.

Он говорит: давайте слышать друг друга.

И вдруг именно это становится для некоторых людей непереносимым.

Потому что человек, привыкший к жёсткой системе, где есть тот, кто командует, и те, кто подчиняется, может совершенно не знать, что делать со свободой.

Свобода требует ответственности.
Диалог требует способности слышать не только себя.
А отсутствие давления лишает привычной возможности спрятаться за ролью жертвы или подчинённого.

И тогда происходит страшная подмена.

Те, кто годами страдал от жёсткой «застройки», сами начинают становиться палачами.

Они начинают давить уже не сверху вниз, а снизу вверх.
Коллектив объединяется против одного.
Любая попытка разговаривать объявляется слабостью.
Открытость принимается за уязвимость.
Готовность слышать — за отсутствие власти.
Человеческое отношение — за профессиональную несостоятельность.

И начинается травля.

Причём травля часто нуждается не только в тех, кто нападает.

Ей нужны ещё и те, кто молчит.

Те, кто всё видит, всё понимает, но делает вид, что ничего не происходит. Потому что «это не моё дело». Потому что страшно оказаться следующим. Потому что проще сохранить отношения с большинством. Потому что хочется переждать.

Но у свидетеля тоже есть последствия.

Когда человек наблюдает несправедливость и вынужден постоянно делать вид, что её нет, он тоже получает травму — травму свидетеля. Он учится не доверять собственному восприятию, подавлять реакцию, молчать там, где хочется сказать: «Стоп. Так нельзя».

А коллектив постепенно привыкает к тому, что агрессия — это норма.

И вот здесь творческий процесс заканчивается.

Потому что творчество невозможно там, где человек боится говорить.

Невозможно придумать новое, если за ошибку тебя высмеют.
Невозможно предложить неожиданное решение, если любое несогласие воспринимается как повод для атаки.
Невозможно искать, рисковать, сомневаться, ошибаться и снова пробовать, если в комнате уже существует негласное правило: «Не высовывайся».

В такой атмосфере происходит кастрация творческой мысли.

Люди начинают говорить не то, что думают, а то, что безопасно.
Предлагать не то, во что верят, а то, что точно не вызовет конфликта.
Соглашаться не потому, что согласны, а потому, что устали.

И в итоге проигрывают все.

Режиссёр.
Артисты.
Команда.
Спектакль.
И само искусство.

Потому что театр — это не армия.

И режиссёр — не палач.

Но и коллектив не должен превращаться в стаю, которая выбирает одного человека и начинает его уничтожать только за то, что он оказался другим.

Диалог — это не слабость.
Открытость — не отсутствие власти.
Умение слышать — не профессиональная несостоятельность.
А несогласие — не разрешение на травлю.

Творческая команда начинается там, где люди могут быть разными и при этом оставаться в диалоге.

А заканчивается там, где страх становится главным режиссёром.