#зарисовка ; #соукоку

ледяная вода проникает в лёгкие и желудок раскалённой ртутью, разрывая дыхательные пути на ожоги и дыры. всё тело натягивается, словно струна, вытягиваются до боли сходящие с ума нервы, буграми выступая под кожей, словно вот-вот вылезут наружу, тонкой проволокой резрезая дерму.

дазай считает до трёх.

раз.

тело бьётся в агонии, словно в ледяную ванну закинули электрический фен и его непрестанно бьёт током. каждый орган внутри словно шевелится, выказывая протест.

два.

пальцы каменеют, впиваются в бортики ванной до скрежета, разрезая кожу об острый металл.

три…

дазаю кажется, что где-то далеко играет знакомая мелодия — под шум бешенной крови в своих ушах, под раздирающую грудь кипящую ртуть внутри.

под плывущие сознанием чувства.

умиротворение.

он выныривает. рот жадно распахивается, инстинктивно пытаясь поймать хоть глоток кислорода, пока глотку рвёт дикий кашель, рвёт до крови, до кусков слизистой на белый кафель.

как омерзительно.

осаму сгибается пополам, носом касаясь водной глади, захлёбываясь кашлем, чувствуя непреодолимое желание выхаркать свой сжавшийся желудок и разнеможить череп об стену.

тошнота желчью заполняет его до отказа, до кровоточащего нёба, испарясь через поры и открытые раны — душевные или телесные, он уже не знает. он, кажется, вообще сейчас не сможет понять, была ли эта разрывающая внутренности боль физической.

как же омерзительно.

хочется вырвать из себя каждый орган, намотать на кулак все нервные нити и выдернуть их из головы, выкинуть, раздавить под гнётом отчаянной злости, потому что у него уже не осталось сил бороться с самим собой.

дазай резко откидывает голову к стене назад, до боли вбиваясь макушкой кафель, желая отбить себе последнее, что там осталось, и отстранённо наблюдает как перед глазами плывёт, как трясёт его тело, как разбухают грязные бинты на голени. как медленно разлагается его тело, но всё почему-то продолжает бороться за его жизнь. за эту мерзкую, никчёмную жизнь.

как же он устал.

мелодия оказалась не предсмертным бредом — на стиральной машинке, едва вибрируя, приходит сообщение на телефон. осаму тяжело тянет к нему дрожащую слабостью руку, включая одним движением.

два пропущенных от чуи и одно сообщение.

«перезвони мне»

на губы лезет мерзкая, ядовитая ухмылка.

науськанный на самоубийц пёс, чующий за мили этот запах суицида и топящихся в собственной ванне нищих детективов, желающих удавиться любой ценой, лишь бы уже как-нибудь.

осаму гадко хмыкает, буравя тяжёлым взглядом телефон. грудь всё ещё рвёт от кашля, а внутри всё разлагается, гниёт от мерзости к самому себе, от этой жалости, от чуинной жалости. никчёмной и мерзкой жалости. губы кривятся от переполняющей его желчи.

как же он ненавидит его.

ненавидит каждую его попытку спасти и вытащить из петли, переломать руки, чтобы забрать пистолет и лезвие, привязать к кровати его же бинтами, чтобы не наглотался. спасать его любой ценой, не важно зачем, не говоря ни слова, кроме брани, не давая ни смысла, ни цели, оставляя его в таком же промозглом и мерзком одиночестве каждый чёртов раз, забирая единственное, что у дазая могло остаться в жизни — выбор.

и не возвращая себя.

дазай улыбается, смотря на сообщение, пока глаза полны яда, жгущей грудь ненавистью, настолько сильной, что лихорадить начинает сильнее, кидая в жар и холод почти бездушно.

он роняет телефон прямо в воду, равнодушно смотря за тем, как механизм покидает жизнь — из отверстия для зарядки выходит несколько пузырьков воздуха, экран включается на секунду, а потом снова потухает, уже окончательно.

как и потухает чуина забота, зудящая на коже липким потом смешанной ненависти и прикрытой под её грубой коркой пульсирующей вины — уже окончательно.

он надеется, что окончательно.