#зарисовка ; #кунизаи

тихий звук бурления воды на комфорке разносится по всей комнате мерным и уютным урчанием, наполняя кухню запахами даси и разбухающими в воде вакамэ. мягкий утренний свет рассеянными лучами едва пробивается сквозь сёдзи, путаясь в тёмных растрёпанных кудрях, делая их ещё мягче и слегка золотя завивающиеся кончики.

раздавался мерный, ритмичный стук по доске совсем не слышно мягко разрезающегося тофу на слегка неровные, неодинаковые белые кубики.

сзади слышно тихое копошение, шуршание футона и лёгкого летнего одеяла, а потом тяжёлые ленивые шаги.

— сегодня какой-то праздник в стране, о котором я не знал? — слышится хриплый после сна голос куникиды.

осаму улыбается, прикрывая глаза, не оборачиваясь. на длинные ресницы падает тёплый свет, делая их концы светлыми, почти рыжими.

— нет, просто решил приготовить завтрак. неужели так удивительно?

куникида опирается о столешницу поясницей, зевает и трёт сонные, щурящиеся глаза, прикрывая пальцами всё лицо и зажмуривается, пытаясь проснуться. осаму с улыбкой косится на него — по утрам куникида бывает невероятно забавным.

доппо отрывает пальцы от лица, размыкает с силой глаза, промаргиваясь, и трёт голый торс, на котором отпечатались складки одеяла красными полосами, и дазаю это кажется чем-то до невероятного трогательным.

куникида берёт лежащий рядом половник и зачерпывает немного бульёна, пробуя.

— ты должен был выключить воду до того, как положишь туда вакамэ, — осаму на это высказывание закатывает глаза, — но получилось вполне съедобно.

— это же мисо-суп, его невозможно приготовить плохо, — тихо смеётся дазай.

— зная тебя, то всё возможно.

осаму на это хочется обидеться, и невероятно сильно, поэтому он хмурится и слегка надувает губы, отворачиваясь от куникиды, который выключил комфорку и немного помешивал бульён.

— лезешь к моему блюду со своими советами, так ещё и возмущаешься...

— осаму, пожалуйста смотри на доску, пока орудуешь ножом. ты так поранишься.

в тоне куникиды было что-то такое мягкое и тонкое, практически нежное, что рука дазая замирает, и он нехотя поворачивается обратно.

лицо куникиды без очков сейчас было невероятно открытым — глубокий взгляд, который при утреннем свете казался ржавым, строгое, красивое лицо с высокими скулами и чётко геометрическими линиями. куникида был словно высеченной из гранита статуей, и без очков перед его лицом словно спадала какая-то завеса, позволяющая разглядеть его всего полностью и без лишнего агрессивного флёра. без очков он кажется ближе.

осаму всё ещё хмурится, и куникида тяжело, почти старчески вздыхает.

— ты всё равно молодец, осаму, что решил приготовить нам завтрак. спасибо.

дазай победоносно улыбается, возвращаясь к нарезке измученного тофу, как вдруг на плечо ложится чужая голова. руки змеями обвивают талию, подминая и так мятую полурастёгнутую рубашку, и куникида снова вздыхает, уже будто бы облегчённо.

— если бы ты каждое утро готовил, то я бы, может, был на каплю счастливее, — говорит доппо в его шею, снова сонно, щекоча горячим дыханием кожу почти без бинтов, неприкрытую и уязвимую, и по ней бегут мурашки.

— ну, если ты будешь хорошо себя вести, то может быть я буду готовить хотя бы три раза в неделю, — отвечает дазай, отправляя криво нарезанное тофу в бульон.

— я не буду писать за тебя отчёты, осаму.

— тогда и завтраков у тебя тоже не будет.

куникида вздыхает, а дазай ловко разворачивается в его руках лицом к нему и бегло целует его в уголок рта, заглядывая в глаза своим деланно невинным взглядом, искрящимся хитрицой.

— я пойду в душ. довари-ка пока что суп. я быстро.

и, выныривая из объятий, исчезает за дверью ванной комнаты.

куникида несколько секунд стоит, сверля взглядом дверь, за которой скрылся дазай, а потом лицо кривится то ли в раздражении, то ли в усмешке.

— невыносимый человек.