#зарисовка ; #фелаи ; почти!#нц

исполосованное ребристыми шрамами, закалëнное в боях и перестрелках тело, истинно грубое, никогда мягкое, сейчас касалось его собственного с осторожным, трепетным благовением.

николай никогда не бывает нежен.

улыбка, словно рана, алая и жгучая, она сверкала на его бледном лице опасным оскалом, пугающим лезвием, скручивая все внутренности живота, разрывая ниточки эго лопающимися и натянутыми струнами. он был страшен своей весëлой, яркой яростью, вгрызающейся прямо в глотку, блокируя дыхание, голос и смелость, которые когда-то посмели явиться в его присутствии и позорно были отправленны в самую глубь нутра.

но прямо сейчас мозолистые руки гоголя очерчивают весь его бледный и тонкий силует, скользят по болезненно выступающим костям, останавливаются на бëдрах, с придыханием проводят и по ним, ниже, нежнее, осторожнее.

фëдору нравится до безумия.

он запрокидывает голову, роняет тяжёлый вздох если чужие движения становятся слегка откровеннее и горячее, позволяет изучать себя вдоль и поперëк, считывать кончиками пальцев, пытаясь запомнить, отпечатать на своей коже трафарет из чужих костей, изгибов и прозрачности кожи.

достоевский ощущал себя музейным экспонатом, фарфоровой вазой, которую осторожно гладили, боясь оставить царапины на нежной поверхности материи.

но фëдор знает, что николай любит разрушать.

ходячий хаос, вспыхивающий огнëм, проходящийся по всем аспектам жизни — работа, личная жизнь, планы. всё будет разрушенно, отменено и извращëнно перевëрнуто. николай чувствует наслаждение от разодранных в клочья чужих понятий, занимая собой всё время и внимание так по собственнически грубо.

и не сказать, что достоевский сильно против этого.

созерцание красоты, выверенных архитектурой форм, порядка во всём и везде, в каждой сфере, в каждом шаге, пышущий вокруг контроль — всё это заставляет чувствовать покой, давно забытый под гнётом долготечной жизни.

но чужая деструктивная сила, столь пленительно появившаяся в его жизни, отрывающая от реальности болезненно грубо, врывается в его душу вихрем из свободолюбивых принципов, так приятно разрывающая все его прошлые нити связей.

и сейчас эти руки, ломающие чужие кости и сухожилия, кромсающие все внутренности до кровавого месива, ублажают тело фёдора с преданной нежностью, граничащей с зависимостью.

— коля... — срывается с опьянённых уст придыханием, когда чужие губы проходятся по внутренней стороне бедра с особой жадностью.

— скажи мне, фёдор... — шёпот обжигает нежную кожу, заставляя покрыться почти болезненными мурашками, — готов ли ты совершить со мной грех?

алкоголь, ещё не выветрившейся из головы, дурманит разум, и фёдор роняет тихий стон, когда горячий язык гоголя медленно проходится по возбуждённой плоти, запуская пальцы в светлые волосы.

— с таким дьяволом, — тело бьёт мелкая дрожь, но на лице расплывается острая, довольная ухмылка. — ни один грех не страшен.