Суд истории
Люди, которые игнорируют информационную гигиену: «мне нечего скрывать», на самом деле просто не имеют ценных для общества идей. А если имеют, то не понимают, где живут.
Люди, которые говорят: «а мы ничего такого в сети не обсуждаем», говорят лишь, что ценность их обсуждений равна нулю даже для них самих.
Полезные мысли угнетенного класса требуют защиты от правящих классов в виде анонимности. Сейчас паспортные данные каждого известны тем, кто может его легко подавить. В современных реалиях всякая полезная мысль пролетариата автоматически приравнивается к преступлению, будто бы это, действительно, преступно. Хотя стоит судить сегодняшние дела не по правилам, которые закрепляют существующий порядок, а по законам истории и отвечать перед ними. Ведь именно они есть самый честный и суровый суд — суд истории.
Реальные преступления могут быть поняты только под углом зрения истории. Если человечество само себя уничтожит — это справедливый приговор исторического суда. Если будущим поколениям хватит ума не уничтожить себя, они спросят:
— Почему у нас нет доступа к современной науке? Почему мы вынуждены работать по шестнадцать часов в день? Почему невозможно накопить на жильё честным трудом? Почему мы умираем, а врачам до нас нет дела? Почему мы совершенно бесправны и от нас ничего не зависит? (Или будущее уже наступило?)
— Мы очень уставали, изнуряли себя, чтобы прокормить вас, оплатить жильё.
— А участвуя в чём, вы так уставали?
— Нам неважно, в чём участвовать, потому что важно выжить и заработать на хлеб и кров. А потом у нас отдых, отвлечение, единственный способ не сойти с ума. Так в чём же наша вина?
— Вы разве не видите, что именно вы и создали всю эту жизнь?
Преступление мещанства состоит в том, что безразличие к общественной жизни и отсутствие порыва её изменить исторически приводит нас в людоедский тупик, в котором мы уничтожаем сами себя и помогаем уничтожать других под лозунгами «Это меня не касается!» и «Что я один могу сделать!». Поэтому мы не только согласны жить при людоедских порядках (сами себя устаём и изнуряем РАДИ НИХ), но и отдых наш преступен. Во время отдыха у нас нет сил заниматься ещё и построением другой жизни, но в отдыхе у нас почему то есть силы закреплять текущую жизнь. Наша работа – это эпоксидная смола, а наш досуг – это отвердитель. Они вместе фиксируют наше отчуждение до небывалой прочности. Капиталистический труд и капиталистический досуг – это то, что фиксирует историю. Так мы создаём «вечное настоящее».
Порочен не труд, требующий отдыха, а тот труд, который строит собственное отчуждение даже в досуге. Когда я пеку хлеб, людям по прежнему нечего есть; когда я строю дом, людям по прежнему негде жить. Зачем тогда всё это? Куда уходят мои силы? Мой труд впадает в единую реку труда всего человечества и он служит чему?
Отвечая на этот вопрос, жизнь каждого приобретает исторический смысл. Когда каждого перестанет удовлетворять ответ «чтобы выжить», потому что ответ возможен только один «чтобы жить». Мы встаём на исторический путь. Мы в любом случае участвуем в общественной жизни, только вопрос состоит в том, как именно?
Мы объединены социальными сетями (в широком смысле), но при этом не договариваемся, как мы можем жить иначе, поэтому живём внеисторически. Безучастно. А жить внеисторично — это способ консервации людоедских порядков. Делая то, что мы делаем каждый день – ничего в истории не изменится. Даже наш протест (особенно открытый, с флагами и символами) уже вписан в консервацию капитализма. Это и нужно системе порядка. Особенно она ценит нашу нарочитую открытость и честность перед системой слежки. А нам надо понимать, что слежка лишь смотрит, чтобы соблюдался порядок на скотобойне, которая, кстати, построена и поддерживается нашими силами.
«Утверждать, что вам не нужна приватность, потому что вам нечего скрывать, — всё равно что говорить, что вам не нужна свобода слова, потому что вам нечего сказать»
Сноуден // The Guardian 2015
Источник:
defcon.social/@OlegTkach...
ОН 
