У большевиков, у Ленина особенно, был такой интересный приём критики интеллектуальных оппонентов – от классового интереса. Типа, вообще неважно, что тот или иной мыслитель сам по себе думает и пишет, значение имеет лишь одно – чей классовый интерес он выражает в своих писаниях. Ну и дальше, понятно, ad hominem – чьих будешь, мил человек.

Меня это по молодости жутко раздражало. Получается, на уровне метода отказывают любому отдельному автору в личной позиции и личной точке зрения, она сразу отметается как несущественная, и за ней ищется – ну и, конечно, сразу находится – только этот вот самый голос класса.

Сейчас, став старше, я начинаю думать, что определённая сермяга в этом подходе всё же есть. Потому что любому автору нужно приложить поистине нетривиальные усилия для того, чтобы отстроить позицию вне контекста своего воспитания-образования-окружения, выйти за пределы оценочных шкал своей непосредственной референтной группы, и очень немногие вообще на это способны.

Я это пишу почему. История моей семьи – это история постепенного восхождения с самых что ни на есть социальных низов. Как по линии отца, так и по линии матери. У нас не было никаких влиятельных родственников, известных предков и т.п. Мой папа вырос послевоенной безотцовщиной в московской коммуналке, пока его мать, с нулём классов образования, работала на заводе Карпова во вредном цеху. Моя мама выросла в деревне, где её отец, одноногий инвалид ВОВ, и мать – санитарка в железнодорожной больнице при станции Новокасторное – жили в буквальной нищете, и следы, а главное память этого времени очень были заметны даже в моём деревенском детстве.

Обе семьи имели жёсткие ограничения даже по еде. Когда я проверялся у эндокринолога, увидев результаты анализов, меня спросили: а что, кто-то из родителей прошёл голод? Я ответил, что вообще-то оба, как и оба дедушки с бабушкой, и все пра-. И, да, меня с ранних лет старшие жёстко учили, что съедать обязательно надо всё, что есть на тарелке, а выбрасывать еду страшный грех. Из интересного, у меня, оказывается, физиологически заблокированы естественные механизмы насыщения – организм попросту не знает, что такое «хватит уже». Поэтому только диета и много спорта в течение всей жизни, иначе гарантированное ожирение.

Ещё мои первые годы жизни прошли в той же самой коммуналке, в 12-метровой комнате на четверых. Отдельную квартиру родители смогли получить только к 1985-му. Они уже были чуть другим социальным слоем – советской технической интеллигенцией, инженерами-строителями с высшим образованием и работой в проектном институте. Но всё равно это была жизнь от зарплаты до зарплаты, с экономией на самом необходимом.

Тем не менее, жизнь в центре Москвы означала возможность видеть, что бывает и совсем по-другому. Одноклассники в школе, у которых папы и дедушки работали в ЦК КПСС, Совмине или московском горкоме. Соседи по дому из семей советских эстрадных звёзд. Дети дипломатов, и не только наших – например, у нас в классе всегда училось один-два чеха из соседнего жилого корпуса посольства ЧССР. У детей всё намного жёстче с борьбой за превосходство – они в этом достаточно непосредственны и ни разу не сентиментальны. Пожалуй, именно школа была уже в моей жизни местом самой острой «классовой борьбы».

К какому «классу» можно отнести меня нынешнего? Вопрос не так прост. С одной стороны, за 33 года, проведённых в российской политике, я знаю всех и вся, помню самые разные эпохи, режимы, команды, кланы, башни и так далее. С другой, я за всё это время так и не наскирдовал себе ничего на чёрный день, по-прежнему на зарплате и по-прежнему без «активов», включая недвижимость; с точки зрения моего нынешнего круга общения я опять-таки предельный нищеброд. Отчасти это была сознательная позиция, отчасти дефицит соответствующих навыков, но факт остаётся фактом: в ленинской классификации я в лучшем случае «мелкобуржуазная интеллигенция». Раньше думал, что скорее гуманитарная, но жизнь расставила на свои места: как и родители, скорее техническая.

Отражается ли этот классовый статус на моих политических, экономических и философских взглядах? Вот хорошо б понять.