#Воскресные_чтения

Надя Кубайлат: «В театре я за любовь и понимание…»
Режиссер «Тартюфа» в томской Драме о жизни и смерти спектакля потому что "выхода нет"
 
- Надя, Вы продолжаете работать над спектаклем даже после премьеры?
 
- Если есть такая возможность, обязательно. Томский «Тартюф» в театре Драмы тоже будет дорабатываться между первым и вторым премьерным показом. Пока не сяду в самолет до Москвы, не успокоюсь. В столичном «Сатириконе» уже 8 лет идет спектакль «Мой папа – Питер Пен». Я регулярно прихожу его посмотреть и всегда нахожу, что уточнить. Иногда вообще что-то новое придумывается даже спустя несколько лет. Это нормально. Спектакль – живая материя. Он должен меняться. Если он не меняется, консервируется – значит его пора снимать с репертуара.
 
- Боитесь за будущее томского «Тартюфа»?
 
- Конечно, я волнуюсь, что будет со спектаклем после премьеры. Сейчас вся команда «Тартюфа» погружена в материал, все работают в едином темпе и ритме, все в тонусе, но дальше спектакль войдет в репертуар, артисты вернутся к своей обычной жизни и тут всегда таится опасность утерять сговор внутри спектакля.
 
- Боитесь, что исчезнет смысл, который вы пытались извлечь из текста Мольера? Кто, кстати, сделал его таким уморительным, разложенным на цитаты от Хайдеггера до Сенеки?
 
- Я – автор инсценировки. Пьеса Мольера – это всё-таки очень старый уже давно архаичный текст. В традиционном виде он был поставлен множество раз. Взявшись за этот материал, мне было интересно найти к нему новый подход, придать какое-то новое, современное звучание, найти новые смыслы. И эти смыслы мне гораздо дороже тех, которые заложены Мольером в пьесе. Пусть ополчатся на меня ярые последователи классики, но «Тартюф» очень контекстуален и анекдотичен. Точно так же как «Ревизора» Гоголя, как мне кажется, уже невозможно ставить с целью в миллионный раз разоблачить Хлестакова. Поэтому родилась моя инсценировка, в которой Тартюф не праведник, гоняющийся за деньгами, а одинокий аскет, мечтающий о семье и доме.
 
- Сцена искушения Эльмиры, жены Оргона у стиральной машины, это, что называется, «музыкой навеяло»?
 
- Стиральная машина довольно невидимый и безликий предмет современного быта, но в нашем спектакле - это художественный образ, машина-божество, порождающая жизнь и отбирающая её. В начале она была придумана исключительно как часть пространства и этой пустоты. Пустое пространство не так остро звучало, как пустое пространство со стиральной машинкой в глубине. Она придала месту ощушение обобранного дома. И только потом в процессе репетиций, она обрела свою поэтическую функцию.

- А ставка на молодых актеров Театра Драмы тоже была сделана случайно? Сыграла?
 
- Абсолютно точно она оказалась оправданной. Тартюф, то есть Алексей Редков, который совсем недавно принят в труппу, один из тех артистов, кто сочетает в себе одновременно интересную фактуру, индивидуальность, чувство юмора и иронию, умеет мыслить парадоксально, чувствует себя органично в мире абсурда и фантазии, и при этом очень содержателен. Валерия Шайхудинова (Мариана) оказалась так же очень многранной актрисой, с большим диапозоном и потенциалом, особенно в масочной карнавальной стихии игрового театра. Считаю, это прекрасное прибавление к труппе театра…
 
- А вы, как режиссер, на репетициях тиран, деспот или это просто перфекционизм?  
 
- Скорее перфекционист. Я не могу сказать себе: а, ладно, итак сойдет. Я требую от артистов максимума того, что они могут. При этом нельзя сказать, что я какой-то тиран. Я все-таки предпочитаю, чтобы все в театре было через любовь, через понимание и диалог.
 
- А запасной выход, который в первом действии существовал, а во втором оказался заложенным, это просто…
 
- Это просто «Выхода нет», но рядом появляется пролом в бетонной стене...