#Воскресные_чтения
ЧУВАШ
 
Где-то в Кузбассе живет или жил мой старший сродный брат. Фотографию какой-то красивой молодой женщины с ребенком на руках видел в детстве в семейных альбомах. Спрашивал кто это, но мама обычно отвечала что-то неразборчивое, типа "знакомые", но фотографию не выбрасывала, просто перекладывала подальше за толстые страницы. Потом уже я понял, что мой папа платил алименты на содержание этого ребенка. Первая семья отца была в Кузбассе.
 
Он попал в шахтерский край из Чувашии, где родился, сразу после войны. Не хватало мужиков, чтобы рубить уголек, вот и набирали 17-летних пареньков из глухих, победнее, углов огромной страны.
 
Обещали сытую, богатую жизнь. Шахтёры знают, чем расплачиваются за такую. Если каждый день спускаешься под землю, то, поднявшись в клети, первым делом тянет зайти в "стекляшку"- пивную. Большинство шахтерских городов так и были устроены: две улицы, три шахты, шесть пивнушек.
 
Из этого мира моя мама и забрала отца, имевшего к тому времени за плечами 8 лет подземного стажа и Школу горных мастеров. Как случилось, что одна семья распалась, а другая, счастливая, создалась, наши семейные предания умалчивают. Зато отец любил рассказывать, как однажды на какой-то гулянке наш подвыпивший односельчанин обозвал его злобно «чувашом».
 
- А ты - русский! – ответил отец. Тем ссора и закончилась. Чуваши – народ, в принципе, тихий, миролюбивый.
 
Когда появились социальные сети, все принялись искать своих родственников. Я нашел в Кузбассе человека с такой же фамилией, как у меня. Широкое плоское лицо, толстые губы. Написал ему. Ответ был почти враждебным: нет и нет.
 
Ко мне постучалась внучка родного брата отца. Мы даже виделись с ней, когда я приезжал в Чувашию по делам. Прошелся по тропинкам родной отцу деревни Аксарино, только что не босиком, как бегал в войну и до войны отец. С обувью в чувашских деревнях было плохо. Отец, когда жизнь наладилась, даже черного хлеба никогда не ел. Говорил, в войну наелся.
 
Отец был на родине лишь однажды в середине 70-ых годов прошлого века, спустя 30 лет, после того как уехал из родной деревни. В каждом дворе ему были рады, везде наливалась дешевая в производстве бражка, от которой хотелось петь.
 
- Ой, Миша! – вздыхали старухи, утирая платком глаза, - какие ты песни помнишь! А мы уж забыли их…
 
Когда я работал в Москве в редакции одного чудесного журнала, моим начальником отдела был осетин, страшно похожий на канонического Хемингуэя с седой окладистой бородкой. Руслан знал три европейских языка и даже 8 лет проработал в Университете Лозанны. Однажды, в совместной командировке, я спросил у него:
 
- Руслан, а ты себя осетином ощущаешь?
 
- А ты ощущаешь себя чувашом? – ответил Руслан
 
Чувашом я себя не ощущал. Он себя осетином тоже. Нам казалось, что мы люди европейской культуры
 
На излете последнего счастливого десятилетия России я работал телевизионным репортером в Воронеже. Как новенького, меня бросили на съемки репортажа о торжественном митинге в честь Дня Победы. Еще были живы ветераны Великой Отечественной войны, но уже редкие из них были способны быстро соображать и коротко, как требуется для репортажа, говорить. В тот майский теплый день я быстро определил самого резвого из ветеранов с необходимым количеством боевых, не юбилейных медалей и, пока цеплял микрофон-петличку к отвороту его парадного пиджака, спросил, продолжая разговор, не давая человеку опомниться:
 
- В каких войсках служили?
 
- В СМЕРШе, - в ту же секунду ответил ветеран.