«Иногда терапевт ужасается тому, что он делает, потому что он начинает подозревать (по крайней мере, в некоторых случаях, а в конечном счете – во всех), что от него требуется что-то совершенно другое – что-то, что несовместимо с экономикой его профессии, угрожающе-опасное по отношению к его обычной практике. То, что от него требуется – это превратить особенную ситуацию своего профессионального превосходства, достигнутого и гарантированного долгим обучением и практикой, в обычную ситуацию между зовущим и тем, кого зовут. Преодоление пропасти между ними зависит не от грамотных и безопасных действий терапевта, но от его личности. Эта пропасть взывает к самости терапевта, скрытой под сооружениями, воздвигнутыми обучением и практикой, к самости, охваченной хаосом, знакомой с демонами, и наделенной скромной силой бороться и преодолевать, снова и снова. Восприимчивость к этому призыву порождает парадоксальный кризис в самой уязвимой части интеллектуальных профессий.  Психотерапевт, поскольку он доктор, вернется из кризиса к своему привычному методу, но уже как изменившийся человек в изменившейся ситуации. Он вернется к своей обычной практике, но как тот, кто осознал и необходимость в подлинных встречах, и ту пропасть, которая лежит между нуждающимся в помощи и способным помочь» (Buber, 1964).