«Многие так ударились в теорию травмы, эмпатию и сочувствие ĸ травмированной жертве, что упусĸают из виду, что травмированный человеĸ — это человеĸ в ярости и многие его проблемы проистеĸают из неосознаваемой идентифиĸации с агрессором» Дон Карвет

Это может быть одно из самых сложных мест для терапевта, когда человек приходит в терапию за пониманием, сочувствием, поддержкой, но стоит терапевту не проявить должным образом (с точки зрения человека) участия, он изливает на него весь свой гнев, прямо или пассивно, и хотя потом нередко чувствует себя виноватым, паттерн этот - «дай мне то, в чем я нуждаюсь, а иначе я буду уничтожать тебя» - продолжает предопределять его жизнь. С очевидными последствиями - сложность строить близкие отношения.

Это именно то, как в своё время вели себя с этим человеком, как правило в раннем детстве, и он, сначала принял это в себя и сам стал так относиться к себе, а дальше проецирует своего внутреннего морализатора на других, видя угрозу в них, хотя исходит она, прежде всего, из внутреннего объекта. Но происходит это настолько стремительно, что человек не осознает весь этот механизм превращения жесточайшего внутреннего цензора в ожидания от других и тогда вкладывается в стремление вытребовать желаемое любой ценой. То есть потребность осталась и остается неудовлетворенной, но форма её удовлетворения доступна только одна - требование, причем сначала от себя в виде стыжения внутренним критиком, а дальше в ожидании от Другого стать идеальным для меня. И далее опять стыжение себя и переживание вины за нападение, в итоге - ощущение безысходности в этом замкнутом круге.

Терапевт, как правило, тоже чувствует себя здесь ужасно, потому что ощущает себя как будто в ловушке и бессилии помочь. И часто виноватым. Но именно в признании и легализации этих переживаний терапевтом и лежит часто ключ к продвижению терапии. Потому что, во-первых, тем самым он как бы говорит, «теперь я понимаю, что ты чувствуешь». А во-вторых, это возможность увидеть не только боль человека и сочувствовать его страданию в этом месте, но и заметить вторую часть - его ярость, и как принятое в себя и проецируемое на Другого осуждение, и как ригидный привычный способ построения контакта, и как энергию, чтобы символически отделиться, перерасти тот опыт, и начать строить новый, проходя путь от тревоги, преследования и вины к способности горевать, сочувствовать и заботиться. О себе и других.

Но сначала придется замечать, признавать и осознанно обходиться со своим внутренним деспотом. Для этого терапевту важно делать парадоксальные вещи - быть способным делиться своей уязвимостью рядом с человеком в гневе, видеть воочию своего собственного тирана и признавать свой вклад в происходящее здесь и сейчас и, одновременно, не проваливаться в свои травмы, а оставаться достаточно устойчивым в терапевтической позиции, при том, что человек напротив будет стараться выбить терапевта из неё. И скорее всего у него это будет периодически получаться. И здесь терапевту часто не обойтись без супервизии, чтобы понимать, что происходит, и личной терапии, чтобы оставаться устойчивым и чувствительным.

Всё это просто невозможно в краткосрочном консультировании. И в силу энерционности укоренённых способов построения отношений в саму ткань жизни, и в необходимости времени для формирования безопасности и доверия в терапевтических отношениях, только тогда и становится возможна в полной мере ярость, и потому что увидеть и понять - не то же самое, что проживать и выстраивать новые нейронные пути. А еще потому, что человек напротив, даже если это терапевт, тем более когда это терапевт, в том числе как и ожидаемый Другой - это не идеальная машина, не функция исцеления, а живой несовершенный человек. Да, способный к эмпатии и ментализации, без этого всё это не выдюжить и не распутать, но всё равно - просто человек, и в этой слабости и есть настоящая сила терапии - пробуждать естесственное, настоящее, сложное, живое, человеческое.