Теряется же спонтанность когда, в силу разных причин, я не могу присутствовать - то есть случается разьединение с живым потоком жизни и подлинностью своего бытия. И начинается всё с того, что я расщепляю свой опыт на хорошее и плохое, тело и разум, внутреннее и внешнее.

Расщепление это неизбежно, похоже оно встроено как механизм способствующий развитию, но одновременно, это расщепление и усложняет прямой контакт с жизнью. И вот степень этого расщепления и есть фундаментальная основа психопатологии, на которую уже наматывается многообразие различного рода адаптационных схем, редуцирующих прямой контакт с жизнью. И в терапии мы как раз и помогаем восстановливать, насколько это возможно, целостность проживания опыта (телесно, эмоционально, экзистенциально) человека через построение отношений сначала с терапевтом, как присутствующим Другим, а через это появляется шанс оживлять и всю свою жизнь, иначе говоря - вдохнуть в нее спонтанность или говоря поэтическим языком Бориса Пастернака - «привлечь к себе любовь пространства».

Что же важного даёт такое понимание теории поля?

Чувства, о которых мне говорит человек, будь то злость, страх, грусть, радость или стыд, принадлежат не только ему, они принадлежат полю, ситуации, а значит, в том или ином виде, и мне тоже. И значит нет субьекта, который что-то делает с обьектом, но есть поле, не В котором, а ИЗ которого каждый выделяется. И спонтанность тогда тоже характеристика не только индивидуальная, но и полевая. И тогда исследуя то, что происходит между нами, мы не только ищем, замечаем и исследуем индивидуальные паттерны, но получаем шанс продвинутся глубже к подлинности своего бытия.

Даже если здесь-и-сейчас в себе я не могу обнаружить то, что замечаю в другом, потенциально это во мне есть. И это с одной стороны, принятие того «что ничто человеческое мне не чуждо», а с другой обнаружение своих индивидуальных особенностей и ограничений, но принимая, встречаясь с этими пределами индивидуального (это и есть экзистенциальные данности) я и получаю шанс пройти глубже за повседневность.

Такое понимание теории поля предлагает иное прочтение понятия «границ». Границы тогда скорее функция времени чем пространства. А значит и спонтанность, в том числе, проявляется не только в пространстве, но и в том как организуется поле во времени. Поэтому говоря о спонтанности, мы во-многом говорим об уместности ситуации, которая постоянно меняется. Ну и если снова вернуться к чувствам, то внимание к ним и есть то, что позволяет интуитивно схватывать уместность проявления спонтанности. Потому что чувства пронизывают поле, а тело их улавливает и, проживая, осмысляет.

Тогда спонтанность - это не столько проявление индивидуальности, сколько умение индивидуальности за счет чувствительности подключаться, резонировать с полем, являясь его проводником в форме своей индивидуальности. Именно об этом часто говорят многие творческие люди - «это не я творю, а через меня творит само провидение, жизнь, Бог». И в этом смысле спонтанность очень близка к понятию потока, о котором много писал Михей Чиксентмихайи.

Неудивительно тогда, что именно в состоянии потока, где индивидуальное становится проводником полевого, мы полны жизненной силы, чувствуем себя наиболее счастливыми и полноценно реализованными. В этом, как мне кажется, и есть глубинный смысл спонтанности как критерия витальности.

И смысл терапии тогда, да, в том, чтобы максимально полно освоить свою индивидуальность, но не ради нее самой, а в интуитивной способности быть спонтанным в поле. И выбор тогда - это умение через присутствие находить наилучшие возможности для синхронизации в соответствие со своей индивидуальностью. Это и есть та подлинная жизнь в Dasein, о которой говорил Мартин Хайдеггер, продемонстрировавший, впрочем, личным примером, что ошибки неизбежны и ничто человеческое нам ни чуждо.