Однажды я решила проверить, правда ли прилепленная к волосам жвачка никогда не отлепляется назад. Лет восемь мне было. Тщательно прожевав хубабубу, я присобачила ее прямо в пробор. Гипотеза подтвердилась — жвачка застряла намертво. Тогда я взяла кухонные ножницы и выстригла на голове кругленькую плешь.

Первой непорядок заметила бабушка и подняла вой. Ребенок лысеет, возможно, при смерти. Надо срочно звонить Розе Израилевне, пускай она уролог, зато — врач. К Розе Израилевне надо было ехать на трамвае, трамвай красиво рассыпал искры, по дороге мне обещали мороженое. Отчего не поехать? Про жвачку я умолчала, сообразив, что останусь без приключения. Роза Израилевна выпила с бабушкой чаю и подтвердила, что ребенок тяжело болен, ребенка надо показать видному профессору Исааку Моисеевичу. Кто же откажется от профессора? Про жвачку я к тому времени забыла и сама почти поверила, что жить мне осталось до следующего мороженого.

Исаак Моисеевич принимал в больнице в центре Москвы по большому блату. Он с удовольствием взял у бабушки коньяк и заключил, что у меня стригущий лишай и меня надо изолировать в инфекционном отделении. Бабушка схватилась за сердце: ребенка будут держать взаперти! Ни супа с клецками, ни кугеля, ни форшмака, ни цимеса. Если ребенок не умрет от стригущего лишая, то от голода наверняка.

Меня почти собрали в больницу, когда в дело вмешалась мама. Она решила перестраховаться и отвести меня в банальный кожно-венеролический диспансер. Бабушка схватилась за сердце повторно: ребенка осмотрел лучший еврейский профессор, чего ещё надо?

В кожно-венерологическом диспансере тетя доктор, повидавшая на своем веку и проваленные носы, и леопардовую кожу, объяснила маме, как отличить стригущий лишай от домашней стрижки. Мне пришлось во всём сознаться.

— Софочка, почему ты не сказала про жвачку?! — вытаращила глаза мама.

Что тут ответишь. Сперва меня катали на трамвае, потом обещали больницу, кто в восемь лет от такого откажется?