Художник получает своё особое ощущение от видимого мира и не может не выразить его; он сам не понимает, почему это ощущение он выражает при помощи линий и красок. С музыкантом происходит то же самое: стоит ему прочесть несколько строк, как в голове у него возникает комбинация звуков; он не знает, почему те или иные слова вызывают в его воображении те или иные звуки, но это так. И я могу привести вам еще один довод в пользу того, что любая критика бессмысленна: великий художник заставляет людей видеть природу так, как видит её он; но приходит следующее поколение, и другой великий художник видит мир уже по-иному, современники же судят о нем не по его законам, а сравнивая его с предшественником. Так, например, барбизонцы учили наших отцов смотреть на деревья определенным образом, а когда появился Моне и стал писать иначе, люди сказали «Но ведь деревья совсем не такие!»
Им было невдомек, что деревья всегда такие, какими предпочёл увидеть их художник. Мы рисуем, изнутри приближаясь к внешнему миру; если вам удаётся навязать своё видение другим, нас зовут великими художниками, если не удается, нас не признают, но мы-то сами остаемся такими, как есть. Величие или ничтожество не играют для нас никакой роли. Не важно, какая судьба постигнет нашу работу: мы получили от неё все, что она могла нам дать, покуда мы ее делали.

(Сомерсет Моэм «Бремя страстей человеческих»)