дружбу начнёт улыбка — время её окончит: сердце покроет коркой, сделав тяжёлой гирей. станет совсем не важно, с кем проводили ночи, лишь бы сейчас не сгинуть в полном злорадства мире.
главное — не сломаться старым больным атлантом, что удержать не в силах тяжесть мансарды птичьей. жаль, посреди ублюдков будет одно понятно: трудно в порочной жизни быть без дурных привычек.
жизнь — это стрелки-пальцы, что прибавляют возраст, медленно формируют личность из глины быта. в детстве — «до звёзд достать бы», после — достанет взрослость: хуже, чем угол, гречка, уйма телесных пыток.
стоит родиться — сразу боль станет в сердце целить, будь ты хоть самым смелым — с ней не по силам биться. станет понятно: счастье явно имеет ценник, но и царей мир селит в тёмной сырой землице.
дружба начнётся рано — дружбу убьёт рутина, что поглотит всецело, не подавившись даже. жизнь — как романы Кинга, босховские картины. главное — не сломаться, дальше — как фишка ляжет.
я давно обесценил слова уймой букв, что впитались в листы, и давно обесценил себя каждой фразой в ненужных стихах. если я не поэт, отчего же так хочется телом остыть, чтоб кричащую боль в пустоте послесмертной заставить стихать?
я прочувствовал время, когда погружается разум во тьму, боль и гнев появляются в нём, разрастаясь, как грязный мицелий. свет игриво струится в глаза, будто в белые стёкла фрамуг, но однажды закрыть их навечно представится мне панацеей.
я привык в одиночестве тлеть в свете дней да во мраке ночей, но отвык проявлять хоть какие-то чувства к обычным вещам. грусть и ненависть резко сменились тотальным огромным ничем, что теперь нет эмоций и даже желания их ощущать.
время Стиксом поспешно течёт, у меня не осталось сил плыть — ныне быстро несусь прямо в ад, подустав от проблем и падений. всюду грешные люди, что алчны, убоги, никчёмны и злы. я, конечно, от них отличаюсь, ведь хуже любого на деле.
как в зыбучих песках, в вечных стрессах всё глубже тону, не спеша. грузный город гнетёт, покрываясь бетоном, растёт вверх и вширь. я давно понимаю: иду в никуда, стоит сделать мне шаг, оттого прыгнуть хочется прямо в потоки снующих машин,
хоть когда-то себя утешал: «будет лучше, и всё впереди, ведь хорошие дни непременно наступят». но мир обезбашен — наступает на горло шипастой подошвой: жесток он и дик, посему прячусь в комнате; стены — безмолвные стражи.
мой израненный мыслями мозг истекает больными стихами. руки бегло марают листы сгустком боли, хандры и несчастий. если я не творец, отчего сбросить хочется комплексов камень в реку вместе с собой, погружаясь в бездонность клокочущей пасти?
я жажду утешения найти, ныряя с головой в греховный омут, где черти, вновь спасая от рутин, печали удалят мне, как саркому, ведь жжётся жарким пламенем костра прискорбный факт: мир злобой пышет, и гложет изнутри гнетущий страх, что и меня он сделает прогнившим.
теперь, жестокосердно посадив себя обычного в телесный карцер, с собой греховным становлюсь един — отчаянный мой способ не сдаваться апатиям, сжигающим конструкт. я основал свой мир среди осколков надежд, раздробленных от войн, разрух, что продолжались бесконечно долго.
уподобляясь жизни, стал другим, укутался в защитный слой пороков. круг интересов — адовы круги, где совесть рьяно бьют разряды тока.
о любви слишком много спето. от любви слишком много выпито. я хочу все секреты выведать: где её обрести, при этом без обманов с душевной болью, что друг с другом надёжно спаяны. «объясните!» — кричу отчаянно. чувства сердце шипасто колют, а порезы ножом в припадках на запястьях растут браслетами. я разбитый, увядший, преданный, превратившийся в горе-нарка, ведь испробовав эти смеси из эмоций хмельных и сладостных, концентрата гормонов, радости, был поистине шибко весел, но теперь донимает ломка: я хочу снова дозу искренних, чтобы сердце наполнить искрами.
— Я понять не могу. Объясни мне скорей: для чего ты Превращаешь их в жадных до крови зверей, Заставляешь их биться, ломаться, гореть И друг друга травить, как впитавшие пыль анекдоты?
Посмотри, путь к прогрессу камнями раздора завален, Мир похож на горнило, тела — как дрова, Едкий дым норовит нити света порвать, Наливается злость, словно яд, в черепные бокалы.
Неужели крик взрывов милее напева свирелей, Или нравится видеть, как кровь их течёт? Мне Арес отвечает: — Я здесь ни при чём. Люди сами губить захотели.
Тишина — визави, самый явный постылый враг: Поглощает кусочки тепла во мне, Закипает, кровит, тянет яростно жилы страх, Мысли сыплются, точно как град камней.
Буквоксид позволяет всегда получить хрусталь Человеческой речи, тоску зарыв, Пусть осколки раздробленных слов на сухих устах, Как и прежде, хрустят, а на вкус остры.
И пусть плавится речь, формируя фигуры фраз. Предстаю вновь и вновь магом словоформ, И неважно, за окнами панцирно-грубый наст, Или солнце цветёт ярко, как сафлор,
Я тащу тяжкий груз (так же тянет суда буксир), Но от этого хоть не врастает грусть. Стоит мне онеметь, а затем тишину вкусить — В тот же миг потеряю остатки чувств,
И во мне завихрится, в клочки все табу порвав, Нежеланный, жестокий, как зверь, циклон, Потому до сих пор собираю из букв слова, Вынимая из глотки своей стекло.
город — фабрика кукол с начинкой из горьких обид; каждой кукле заранее выдано несколько масок, чтобы скрыть от других, как внутри боль нещадно свербит, чтобы быть как другие, сливаясь с потасканной массой.
старый город жесток; здесь дома — словно сотни горбов, свежевыжатый свет заливается в полости улиц, по которым фальшивки блуждают нелепой гурьбой, грудой тел, что под правила жизни безвольно прогнулись.
каждый здешний давно перепачкан, морально прогнил. боль мешает коктейль из апатий, рефлексий и тлена. средь горящих проспектов никак не увидеть огни, что маршрут указали бы прочь из гнетущего плена.
я пытался быть лучше, оставшись при этом собой и лицо не теряя под фальшью и масочной толщей. город кукол заставил пополнить подделок набор и запомнить одно: трудно быть, а казаться — попроще.
Старый февраль уходит, ковыляя по дороге, вымощенной прошедшими секундами; его промозглое дыхание становится всё слабее; сахарные снега неспешно растворяются под тёплыми лучами, выливающимися из самоварного солнца. Зажатые грузными домами водянистые улицы наполняются теплом.
Наконец-то — пускай на время — из объёмного списка проблем можно вычеркнуть хотя бы один пункт:
Просто очередной канал в телеграме, в котором я постараюсь размещать свои стихотворения, делиться размышлениями на различные темы, а также публиковать то, что посчитаю интересным и достойным упоминания.
How can I read @okoemny_txt without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for Окоёмный. Стихи.: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does Окоёмный. Стихи. have?
Окоёмный. Стихи. (@okoemny_txt) has 263 subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does Окоёмный. Стихи. know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
