Камушки с других краев с глухим постукиванием скатились на землю, импровизированный саван молочной дымкой пополз с дерева вниз, оголяя сначала поблескивающие, будто начищенные специально, листья. За ними — ветки, коих со стороны, с которой стояли двое, было заметно меньше. А затем — ствол. Здесь и открывалось то, ради чего Одиссей не спал ночами, из-за чего его руки были в мозолях, а пальцы в пластырях и бинтах. Прямо со ствола смотрел на Пенелопу тонконогий олененок, приподнявший одно копытце, замерший полусидя, будто во время попытки вскочить и убежать. Он не убегал. Просматривались на его тельце и пятнышки, и шерстинки, и маленькие кляксы крови, что не удалось зашлифовать. Фигура выглядела приятной на ощупь, а за ее плечиком продолжался ствол, и дерево продолжало жить, и стремилось ветвями и листьями вверх, к небу. Сын Лаэрта наконец открыл глаза и вдохнул, сглотнул и поднял взгляд на Пенелопу.
— Я очень тебя люблю. Уже давно и, думаю, ты знаешь об этом. И я смею наивно полагать, что ты любишь меня тоже. Развей туман, моя прекрасная Пенелопа, и позволь мне смотреть на нас с ясностью. Если ты любишь меня, скажи... Ты согласишься быть со мной ?
Сердце отбивало кульбит у самого горла, влажная земля пачкала брючину, холодила колено через ткань. Он стоял на колене перед ней, и готов был преклонить второе тоже. Юноша все еще не отпускал ее пальцев. Держал нежно, аккуратно, будто Пенелопа была соткана из тончайших стеклянных нитей, и одно неловкое прикосновение могло сломать ее, рассыпать — или будто весь вечер мог оказаться лишь плодом воспаленной юношеской фантазии, сном во время лихорадки, и окажется им на самом деле, стоит только сделать что-то резкое или неаккуратное. Больше всего на свете сейчас Одиссей хотел услышать то, что она собирается сказать.
Post #400
6