К Пенелопе

* * * Теплый и желтоватый свет фонариков ложился на землю мягкими пятнами. Вечер окутывал это место почти невесомой, но ощутимой на неясном уровне вуалью. Трава приглушенно шелестела, принимая шаги идущих.
Сад. Вот, куда привел ее Одиссей. Небольшая оливковая рощица, ровная — деревья очевидно высаживали умелыми руками и немалым трудом. Этот маленький сад принадлежал отцу юноши, и был, по словам самого Одиссея, самым ценным из всего, что осталось ему в наследство. Что до Одиссея — выглядел парниша взволнованно, пусть и на удивление опрятно : волосы чуть взъерошены, сколько бы он не поправлял их; брюки уже в маленьких пятнах дорожной пыли и грязи — одна только рубашка сидела также презентабельно, как должна была первоначально. Лаэртид неустанно перебирал в забинтованных пальцах какую-то мелочевку. Монетку ? Булавку ? Пуговицу ? Он и сам не разбирал.

Несмотря на травму, шел он ровно. Хромоты не прослеживалось, хоть она и стала привычной для всех, кто его видел. Одиссей очень уперто держался ровно, будто в строю.

— Мы почти дошли.

Голос вышел сиплым, неловким после молчания и почти неслышным, так что Одиссей смущённо прокашлялся в кулак и повторил, уже чуть тверже :

— Говорю, мы.. — запнулся, мысленно проклял себя — ...мы почти дошли.

Голос предательски дрогнул на последнем слове, заставив несчастного стыдливо протереть малость покрасневшее лицо руками.

Работа, которую он проделывал уже долгое время, была кропотливой и нелёгкой. Одиссею и прежде доводилось сталкиваться с резьбой по дереву, но не в таких масштабах, без таких сложностей. Молодая олива, растущая в глубине рощицы, стала его материалом. Дерево должно быть живым. О, как теплил он в душе эту фразу. С того самого момента, как услышал ее впервые из прекрасных уст милой Пенелопы. Нет, Улисс ни разу не выпускал этих слов из головы и из сердца. Потому и не сдавался. Хотя сдаться хотелось не раз. Резьба шла тяжело — живое дерево требовало невероятной деликатности, подступаться к нему было неудобно, а сколько раз оно норовило погибнуть ! Одиссей перестал считать после пятого "спасения". Заветное растение было закрыто тонким белым фатином, камешками прижатым к земле с четырех сторон. Сделать это было очень непросто. Олива молодая, но высокая и достаточно крупная, так что с землей несчастный старатель видался также часто, как и его не менее несчастная стремянка. Вот, дерево уже видно. Вот, до него осталась пара шагов, и он уже видит в чужих глазах лёгкое недоумение. Или это отсвет узнавания ? Или это просто он, Одиссей, засмотрелся в ее глаза просто потому, что любит эти глаза ? Их обоих привела сюда любовь. Она же заставляла юного своего раба терять и забывать все слова, она же заставляла его сердце биться чаще, а дыхание становиться совсем поверхностным. Брюнет лихорадочно пытался вспомнить слова, что так старательно репетировал последнюю неделю. Его глаза метались по кронам ближайших деревьев, будто выискивая там хоть какую-то подсказку. Наконец, его молчание прервалось глубоким вдохом и шумным выдохом. Он прочистил горло, снова поправил волосы, уже в который раз за этот вечер.

— ... Пенелопа. Я хотел спросить тебя о кое-чём очень важном. Даже судьбоносном. И я хотел спросить об этом уже достаточно давно, но не мог позволить себе сделать это так просто. Потому мы и здесь. Каждое слово, что ты говоришь, остается во мне, но одну фразу я запомнил особенно ярко, даже сам не знаю, почему. Помнишь, мы с тобой спорили по мелочи, и ты сказала, что дерево должно быть живым ? Я помню. До сих пор помню. И я.. — он с нескрываемым трепетом взял ее ладонь в свою, за самые кончики пальцев. Шагнул к дереву, не утягивая девушку за собой, наклонился, скинул один из камушков — я хотел показать тебе, что твои слова для меня не только звучат, но и значат.

Щеки его горели пунцовым пламенем, как и уши. Показывать результат трудов было по-настоящему стыдно. А вдруг ей не понравится ? Или сейчас он найдет изъян, какого не видел раньше ? Зажмурившись, Одиссей ухватился за край ткани, скрывающей дерево, и потянул его на себя.