Точка глаза этой слонихи со случайной фотографии студента I курса Школы Родченко Ивана Онофрейчука уже который день не отпускает. Белая бисеринка в темном ромбе тени. Держит на прицеле. И точка прицела. Я привыкла воспринимать сцену фотографирования как двух стрелков, обоюдоцелящихся.

Понимаете, в этом кадре нет отчаяния и боли. Хотя, казалось бы: привели зверя на съемку, в тесное помещение, вспышки. Хотя, казалось бы, слово «дыбы» родственно «дыбе». Все вводные данные мучений, а их нет. Легко было бы накрутить себя, увидев в этом кадре экстаз страданий, вменить себе сочувствие зверю. Вот только динамика этого кадра — не экспрессивное крещендо, а слоумо — созвучно со слоном.

Слониха далека от изящества: прекрасное, громоздкое от дряблых складок тело ее не способно на ритмический танец, но способна слониха на порыв, в пределе своем дарующий мгновение невесомости. И вот тут слониха его поймала или, может поймал Иван, а она поддалась. В невесомости нет ярости и бессилия. От невесомости делаются легче пера фальшстены, что взмывают ввысь от одного прикосновения головы слонихи. Павильон разлетается как в серии «Обломки» Ирины Наховой. Хобот слонихи похож на щупальце осьминога, а подводный мир нам - что невесомость. Мы видим ее стоптанные ноги с белыми коронками подушечек. Читала где-то, что у слонов упругие подушечки ног, и поэтому они всегда как бы чуть летают.

Вдруг вспомнилось: на исходе позапрошлой зимы сидела в машине и слушала, как художник А. рассказывал про своего любимого зверя в Московском зоопарке. Жираф. Он умер вскоре после эмиграции А., об этом писали в газете.

Жирафы умирают и в качестве чучел попадают на Венецианскую Биеннале, слоны в слоумо способны к невесомости, по Дзержинску бегают синие собаки. Выхожу после просмотров в Школе Родченко я вышла на улицу со скулящей жаждой какого-нибудь чуда.