#смотритесами

Юля Тихомирова о выставке Ольги Чернышевой «Книга сезонов» в ПиранезиLAB:

И вновь, говоря о выставке Ольги Чернышевой, мы вспоминаем литературу. Недавно завершившаяся выставка «Улица сна» апеллировала к «Степи» Чехова, проходящая сейчас «Книга сезонов» тоже явно намекает на литературную фактуру. Что же находится в «Книге сезонов»? Она не вторит размаху рассказа «Улицы сна», это скорее стопка хокку. На стенах размещены ящики, одну стенку которого заменили стеклом, вместилища искусства таким образом напоминают нечто вроде витрины и детского «секретика» одновременно. В них положены, порой загораживая друг друга, графические листы. Выставка сделана ПиранезиLAB, а значит мы имеем дело с печатью, с множественностью — это обуславливает и то, что один и тот же образ в разных ящиках то выставлен поверх прочих, то погребен под изящным завалом, то просвечивает сквозь кальку. Такие бриколажи воспоминаний напоминают многократно повторенный одним человеком рассказ: ключевые детали не меняются, но нюансы, комбинации впечатлений, оттенки интонации варьируются.
 
Ольга Чернышева рассказывает о городской природе: птицы, деревья, звери, люди и их гибриды застигнуты в моменты обнажения их причудливой красоты. В общем-то ничего особенного в этих наблюдениях и нет, мы видим это каждодневно: очереди в метро, снегири, вороны на проводах, дамы с собачками — лаконичные фрагменты действительности. Вот, скажем, запечатлены люди на эскалаторе метро. Их размытые движением силуэты зыбко отражаются в лакированных пространствах между динамическими лестницами. Метафизику метро передавал еще Александр Лабас: его эскалатор уходил едва ли не в небо, давая возможность гражданам совершить анагогию. У Чернышевой же происходит каждодневный катабасис. Становящийся образной катавасией: вот уже мы, как в тесте Роршаха, видим не людей и отражения, а дубовый лист или озерную рощу. Если Лабас запечатлевал эскалаторы и людей на них как отстраненный созерцатель, с дистанции, то Чернышева указывает и свою динамическую позицию наблюдателя вовлеченного. Нестабильным образ становится из-за обоюдного движения запечатленного и впечатленного.
 
Ольгу Чернышеву интересуют глитчи города, то, что по идее должно приводить к остранению нашего восприятия нормативной реальности: в конце концов это же абсурд, гигантский антропоморфный медведь, раздающий брошюры. Абсурд, однако, стал частью ткани реальности, заплаткой. Вот этими заплатками и пестрят «секретики» Чернышевой.
 
И вдруг остро осознаешь, что больше этого не будет: уже не сядет ворона точно так, не поймаешь периферийным зрением тот же размытый образ, не ластиться на стекле отражение дважды. И ведь знаешь же, что все это повторяется с фундаменталистской настойчивостью. Птицы садятся на провода, мойщики окон проводят ритуальный альпинизм, рекламные флаеры магазина «Розовый кролик» раздает на Тверской настырная ростовая кукла, ну а звероподобные и человекообразные контуры в деревьях находил еще художники эпохи барокко вроде Якоба ван Геела. А ровно так все равно уже не будет — в этом и скрежещущий зазор, наполняющийся сентиментальным чувством узнавания и утраты.
 
Мгновение-punctum и общее место одновременно — вот что фиксируют эти листы. Так и повторенный в печати образ одновременно многократен и уникален. Лишь присмотревшись к печатным листам, мы можем уловить неповторимость единичной вариации, казалось бы, общего образа. Уникальные штампы, мимолетные трюизмы — парадоксальная сущность фактуры, примеченной Чернышевой.
 
Если не лаконичные хокку, то русская поэзия. Поэтика Ольги Чернышевой напомнила о стихотворении Арсения Тарковского: «И это снилось мне, и это снится мне, / И это мне ещё когда-нибудь приснится, / И повторится всё, и всё довоплотится, / И вам приснится всё, что видел я во сне». Однако если Тарковский порой донельзя патетичен, то Чернышева может показывать романтическую монументальность и в покоцанном, ущербном, трюистическом, мимолетном. Но одно точно: сны, что кажутся особенно уникальными, мы способны разделить.

⏳До 24 января