Оно приглянулось мне своей несуразностью, пустотой и неприкаянностью пространства. Новая Третьяковка на Крымском Валу была и есть мое любимое место (не здание, но место, это о разном). Про такие места говорят: «все как-то не слава богу». С этим зданием и пространством, которое оно аккумулирует вокруг себя и в котором одновременно тонет, постоянно что-то не складывалось. Вообще выставочных зданий должно было быть два. Два корпуса по проекту Шевердяева и Сукояна, украшения на фасаде, мозаики и угловые скульптуры. В итоге денег не хватило и вообще не до того и травертин в целом нормально смотрится в пустую. Два корпуса объединили, оставив неловкий дворик неправильной формы. Задуманный полупрозрачным и световым массив здания под удерживаемым колонными козырьком нынче запыленный и проржавелый. Сквозь мутные стекла свет трещит на последнем издыхании.

В XXI веке его хотели отдать под новомодный проект «Апельсин», ну, тоже не судьба. До этого его полюбовно и панибратски оккупировал арт-мир. Там была «Арт-Москва», в общем, беспредел и арт-искусство. Группа ESCAPE растягивала над покоцанными травертиновыми лестницами транспаранты с фамилиями «Деготь», «Ковалев» и другие. Там орал, напялив на голову капроновые колготки, Бренер, истерик, исступленный институциональной критик (единственный занятный, хоть и вызывающий превентивную головную боль, институциональной критик): «Почему меня не взяли на эту выставку?!?!?». В нынешней Новой Третьяковке я иногда ощущаю сквозняком дыхание ЦДХ, тогдашнего духа.

В последних школьных классах я прогуливала там уроки. Я была арт-миру по боку и у него под боком, сама того не зная. Вместо ненавистной гимназии я шлялась по городу и неизменно приходила в Музеон: там было пусто, ущербно и насыщенно одновременно. Это был застой, экстраполяция исторического периода на жизнь подростка: я ощущала как воздух разряжается в ожидании чего-то, готовилась и собиралась с духом к чему-то, слонялась по Музеону, заходила на основную экспозицию в Новую Третьяковку и проводила там часы, смотря не столько на картины, сколько на пространственные их конфигурации внутри по-странному пустотного здания.

Музеон предстал слащавой раной в центре Москвы. Скульптурная ассамблея, изобилующая умильно-жутковатыми зверолюдьми, устращающими фантомами вождей и облаченными в камень любовными записками. Контактный зоопарк курьезов, сентиментальный колумбарий переходного периода страны. Точно выверенная экспозиция, кажущаяся случайно воплотившимся духом неопределенности, аккумулирующей в себе отрицание и ностальгию, влечение и пошлость, страх и юморок, гротеск и грусть.

В Новой Третьяковке не получалось изящно-скрупулезным менеджерский жестом скрыть ремонты, (де)монтажи, стройки. Они случайно выпячивались и казалось, что цвет камня здания обусловлен въевшейся в него навечно монтажной пылью. То тут, то там видим мы обнаженные картины, повернувшиеся задом в непрезентабельной позе кунштюки, скульптуры в отдохновении, никуда не ведущие стремянки по центру зала, алогичные легковесные массивы фальшстен. Обнаженные системы коммуникаций. Нагромождение и пустота одновременно.

Неудобство, громоздкость — все минусы, из-за которых зданию требуется «капремонт» позволяли взглянуть на изнанку казалось бы идеального процесса замены одной экспозиции на другую, одной работы на новую. Оно такое, знаете, уязвимое. А еще там почти нет эха: возгласы, смехи и эвристические бормотания вязнут в нагромождениях и пустоте, не возвращаясь. Но я надеялась, что сказанные сейчас и потонувшие в монтажной пыли слова услышат вдруг через много лет подобно тому как я ощущала дыхание ЦДХ.

Наверное теперь все. Или опять будет с выхолощенными капремонтовскими планами все не слава Богу…