Вокруг исходило пеной чернильное море, не издавая ропота.
Единственный звук раздавался под каменными сводами – мерный шум вёсел. Найдя в себе силы, Мулен поднялся, чтоб взглянуть на лодочника, и грудь его похолодела.
Сквозь голую и тощую грудь лодочника пробивались черви, оставив место, где принято находиться сердцу, пустым. Бледные руки, пусть и худые, гребли в сей час с титаническим упорством. Торс его опоясывало красное тряпье; так алело оно в сумраке, что Мулену показалось: ткань красная от чьей-то крови. Какой же ступор овладел Муленом, когда взор его пал на лицо лодочника. Он узнал Паршу и отшатнулся, едва не вывалившись за борт.
Вымолвить что-либо Мулен не мог, словно чья-то властная рука запечатала его уста. Но ему требовалось узнать, куда везёт его Парша; тогда он в отчаянии стал прислушиваться: его лодочник лихорадочно бормотал:
– Двадцать девять… Тридцать! Тридцать монет за тебя. За Клода и за тебя. Два раза по тридцать за кровь.