Высокорослый, большеглазый, с худыми скулами и большими руками, двигавшийся размашисто и в то же время элегантный до неуклюжести, всегда в «свежевымытой сорочке», отутюженном костюме и гладко выбритый — эдакий Гулливер или даже былинный богатырь с папиросой.
Такой, но не такой.
Ибо улыбался он по-мальчишески застенчиво, подчас был способен на трогательные, даже сентиментальные поступки и решительно не переносил вида крови (а еще был страшно брезглив и всегда носил в кармане маленькую мыльницу, чтобы после неприятного рукопожатия можно было вымыть руки)...
Летом 1920 года он щенка подобрал, а она записала в дневнике: «Они были очень похожи друг на друга. Оба — большелапые, большеголовые. Оба носились, задрав хвост. Оба скулили жалобно, когда просили о чем-нибудь, и не отставали до тех пор, пока не добьются своего. Иногда лаяли на первого встречного просто так, для красного словца».
Это все о нем — о такой диком и грубом, монументальном и фактурном Владимире Маяковском, который работал со словом как дровосек с топором и часто рисовал собственные автопортреты в виде вислоухой собаки (конечно в письмах к ней).
Вошел к парикмахеру, сказал —
спокойный:
«Будьте добры, причешите мне
Уши».
Гладкий парикмахер сразу стал
хвойный,
лицо вытянулось, как у груши.
«Сумасшедший!
Рыжий!» —
запрыгали слова.
Ругань металась от писка до
писка,
и до-о-о-о-лго
хихикала чья-то голова,
выдергиваясь из толпы, как
старая редиска. (из сборника «Простое как мычание», стихотворение «Ничего не понимают», 1913).