Помилуй на волю,
я выкормлюсь и вспоюсь снегирём,
поэзия — труд мёртвых,
забытые реки у райского дерева;
незрелый чёрный паслён
у дороги потерянной.

Ты вздымал двухстволку
на стаю летящих уток,
мы плыли на лодке долблёной по середине озера,
когда сапогом самоварным раздувалась осень на березовых листьях,
примкнувших к тайге, словно к пехоте красная конница,
я еле грёб веслом, закрывая свободным плечом уши,
потому что боялся выстрелов;

нас гоняли солью тогда с пацанами
по заброшеннему колхозу,
вдогонку плевался матами сторож,
и я чуть не упал в колодец,
только ногу поранил в глубокой галоше;

пулевым сквозняком билось солнце над вековым погостом,
отец щекотал меня седой бородой, поднимая на руки,
раскосый могильный сруб, римские цифры на брёвнах,
знакомые лица смуглые,
высаженные возле забора яблони,

мы шли глубже в лес, срывая паутину,
руки царапали об иголки высохшие,
сосны соборные, словно с полотен Васильева,
кусты оттенка кишмиша.

Мне было не страшно больше, когда контузило впервые от выстрела —
улетевшие гильзы в воду, запах резного пороха,
лежали кувшинки на глади, словно разложенная косынка
без дальнейшего хода.

Паводок будет весной, говорил, печь дома затапливая,
у лука толстая кожура,
и выпадет много снега,
затопит погост и деревню;
долго смотрел перед сном на узоры цимлянского ковра,
похожего на коридоры школьной котельной.

Острый снег повалил, засыпались следы от траков,
словно кухонной содой, словно крапивницей,
камень, найденный на берегу, оставил возле проёма оконного,
простыня ресницей сползала на пол,
жизнью упавшей слушал,
как отец в углу молился.

8 ноября