Никогда/Снова

Алексей Бабий — красноярский столб Мемориала

15 сентября умер наш соратник и коллега Алексей Бабий из Красноярского Мемориала.

Горечь и нехватка слов передать масштаб человеческой и гражданской потери усугубляется отчаянной невозможностью высказать сейчас публично все, что должно быть высказано, невозможностью дать открытую ссылку на грандиозное наследие Красноярского Мемориала.

Вместе с Владимиром Биргером и Владимиром Сиротининым Алексей Бабий был у самых истоков Красноярского Мемориала — организации, учрежденной 9 марта 1988 года. Тогда она называлась «Судьбы людей», а Мемориалом стала через полгода. Владимир Сиротинин был выбран председателем, а Бабий и Биргер — заместителями. «И в этот же день начали работать», — пишет Бабий. 

Так и работал Алексей Бабий до последних дней. Дотошно, подлинно, однообразно. Сдвигая лавину за лавиной, осваивая многотысячные списки сосланных, арестованных, расстрелянных — все то, что оставил советский репрессивный аппарат в одном из самых больших регионов страны. «На входе — хаос, несортированность, разноформатье. На выходе — упорядоченный и оцифрованный архив, книги памяти, сайт. Машина по уничтожению хаоса», — писал он о себе. 

Но, разбирая хаос эшелонных списков, он никогда не терял в архивных бумагах и толпе (и даже в посемейных списках!) судьбу каждого отдельного человека.

«Мы подсознательно соединяем мученичество либо с большим талантом, либо с героическим прошлым. Тем самым мы сужаем размеры трагедии. Не было миллионов Якиров, но жертв-то были миллионы! Восстановим их обыкновенные биографии. И повесим на стены их обыкновенные фотографии. Собственно, это и есть девиз нескольких десятилетий мемориальской работы».

Важным и артикулированным кредо Бабия было методично выкладывать все собранное и выявленное в публичный доступ, на сайт, людям — полагаться на собственную память он не хотел. Выкладывая ежедневно результаты своей работы, Бабий никогда не стремился к громким презентациям, даже отказывался от них, когда ему предлагали.

«Вообще, у нас организация, заточенная не на внешние акции, а на архивную и информационную работу — архивы (государственные, ведомственные, собственный), сайт, работа с людьми (переписка, приемная, экспедиции с интервьюированием). И чем дальше, тем это становилось отчётливее. Сейчас мы вообще “ушли в облака”, т.е. стали интернет-сообществом. Это не очень связано с обстановкой в стране, так и планировалось».

15 сентября в обсуждениях с коллегами нашей общей потери – чаще всего слышались слова «зубр», «аксакал», «столп»... 

Сам Алексей был участником общества «столбистов»: Красноярские Столбы с конца XIX века притягивали людей, которых объединяло стремление к свободе. До сих пор на одной из скал можно увидеть надпись «Свобода», появившуюся там в 1899 году.

Кажется, 15 сентября 2026 мы потеряли один из столбов, придававший Мемориалу устойчивости даже в самые неустойчивые и несвободные годы. 

Стрим о памяти о ГУЛАГе в Росси и о Мемориале из Амстердама прямо сейчас

https://debalie.nl/livestream/

Давненько не брал я в руки шашек.

Общее прошлое. Коллективная память и как она работает

Курс Николая Эппле в Bazaleti Uni • 25.09–23.10.26 • Набор открыт

В курсе 5 лекций:

I. Что такое коллективная память и как ее изучают

Коллективная память как понятие и область исследования — сравнительно новый феномен. Как он возник, что собой представляет и как именно его изучают?

II. Мы есть то, что мы помним. Идентичность, политика, травма

То, как прошлое присутствует в настоящем, тесно связано с тем, как мыслит и определяет себя помнящее сообщество. Память напрямую связана с категорией идентичности, а также с такими категориями, как культурная травма, историческая память и историческая политика.

III. Память и памятники. Инструменты и носители памяти

Памятники и мемориалы — основа «инфраструктуры» коллективной памяти. Как именно она работает? Кто и зачем ставит и сносит памятники?

IV. Never again. Память о Холокосте и права человека

Память о геноциде европейского еврейства стала основой для выработки в конце XX — начале XXI века «космополитической памяти» как представления о том, как следует помнить о массовых нарушениях прав человека. Как работает этот стандарт и какие трудности переживает в последние годы?

V. Языки памяти — от музея до TikTok’a. Память в цифровую эпоху

За последние 20 лет информационное пространство, в котором мы живем, радикальным образом изменилось. Вместе с ним меняются и способы помнить и их репрезентации — от музейных экспозиций до социальных сетей.

Bazaleti Uni - не лекторий, а образовательная площадка, число студентов ограничено, поэтому для записи на курс, нужно отправить конкурсную заявку до 20 сентября.

Также открыта запись еще на шесть курсов, все очень интересные и ведут их хорошие преподаватели.

Совсем скоро, 5 августа - день начала Большого террора, День памяти всех пострадавших.

Предлагаем всем желающим поддержать традицию Дня Памяти в своих соц.сетях - прочитать имена, сделать тематический пост или историю, поделиться мыслями об этом дне, своим опытом участия, может быть, своим творчеством на эту тему - никаких рамок нет, каждый может найти для себя наиболее подходящий формат.

Отмечайте аккаунты Delo Dmitrieva, присылайте посты в директ или в комментарии к постам канала.

Если в вашем городе планируется событие, мы с удовольствием поделимся анонсом.

4 и 5 августа Дни памяти пройдут в Красном Бору и в Сандармохе. Если вы хотите присоединиться к поездке на автобусе из Петрозаводска, пишите, осталось несколько мест.

4 августа приходите на вечер с чтением имен Сандармоха в Москве. Подробный анонс московского мероприятия будет чуть позже.

#5августа@delo_dmitrieva

5 августа — день памяти жертв Большого террора

В этот день рассказываем об одном из самых значительных мемориалов в России, где ежегодно вспоминают жертв Большого террора.

О Сандармохе — самом большом расстрельном полигоне в Карелии, где в 1937–1938 годах были казнены более шести тысяч человек, — никто не должен был узнать. По замыслу палачей Большого террора, и само это место, и люди, расстрелянные там, должны были остаться в неизвестности, а память о них — исчезнуть.

Сегодня нам известны имена жертв и палачей. Однако российское государство пытается снять с себя ответственность за преступления прошлого: память о советском терроре искажается или отрицается, вина за убийства людей перекладывается на другие государства. Нас лишают памяти, права знать о своем прошлом, а вместе с этим забирают чувство собственного достоинства и субъектность.

В карточках рассказываем о том, с какими трудностями сталкиваются люди, сохраняющие память о советском терроре, и как в последние годы проходят Дни памяти жертв Большого террора в Сандармохе. 

#Сандармох #культура_памяти #политика_памяти #большой_террор

Если вы находитесь или бываете в России, комментирование и репост наших публикаций могут быть связаны для вас с рисками. Более подробными рекомендациями по безопасности мы делились здесь.

Автор этого анонимного канала рад сообщить, что сиквел Неудобного прошлого под названием НЕУДОБНОЕ НАСТОЯЩЕЕ, работа над которым началась 5 лет назад, вступает в стадию постпродакшена. Тизеры, трейлеры, анонсы премьеры воспоследуют, не переключайтесь!

Если серьезно, это книга под рабочим названием «После зла. Месть, прощение, правосудие. Возможно ли примирение после катастрофы?» И она, кажется, довольно актуальна.

А вот и редкая хорошая новость, хоть и с некоторым налетом горечи. В России переиздали "Вопрос о виновности" Ясперса - без предисловия ВПС. Напомню, что предисловие это лежит вот здесь, а книжку обязательно купите, если еще не, книжка того стоит.

"В феврале 2022 года российское общество оказалось вброшено в разговор о вине и ответственности. То, что всегда казалось теоретическими и историческими материями, вдруг стало жестокой реальностью, настойчиво требующей осмысления. Работа Карла Ясперса «Вопрос о виновности» — важнейший ориентир на этом мучительном пути.

Трудно представить себе сегодня чтение более актуальное. Берясь подчеркивать в статье Ясперса фразы, словно бы специально написанные в ответ на самые насущные для сегодняшней России вопросы, обнаруживаешь, что подчеркнутыми оказываются 90% текста".

"Статья Ясперса послужила одной из отправных точек уникального процесса изменения ума и сердца целой нации. Внутренний поворот, необходимости которого посвящен «Вопрос о виновности», совершился — хотя и занял несколько десятков лет и встретил невероятное количество препятствий. И по мере того, как отторжение по отношению к «вопросу виновности» уступало место принятию и из жертвы внешних сил и обстоятельств общество становилось субъектом изменений, меняло оттенок само слово «ответственность». Из чего-то, напоминающего горькое лекарство, оно превращалось в источник надежды и вдохновения, из категории, обращенной в прошлое, — в понятие, устремленное в будущее.

Как не раз говорит на страницах своей работы Ясперс, принятие ответственности за преступления есть единственный рецепт возрождения в будущем — и потому единственный залог надежды. Это тяжело, потому что предполагает по-настоящему мучительный внутренний поворот, готовность в каком-то смысле поставить на себе крест, принять унижение и клеймо злодея, которого по многим соображениям ты, возможно, не заслуживаешь.

Но в то же время это означает, что невозможное все же возможно, и пример Германии, прошедшей этот тяжелейший путь и благодаря этому сумевшей возродиться из пепла, — лучшее тому подтверждение".

https://republicmag.io/posts/106397

Ужасная новость про исследователя репрессий Олега Новоселова из Екатеринбурга. Мы с ним знакомы (только виртуально) несколько лет. Он как любитель заинтересовался темой репрессиий, стал заниматься ей очень плотно, работал в архивах, завел телеграм-канал, написал несколько статей.

В моем представлении это был такой человек-«Мемориал», который в одиночку на энтузиазме делал огромную работу по изучению репрессиий и сохранению памяти о них. Но вот и «Мемориал» запрещен, и Олега посадили. Не сомневаюсь, что на самом деле именно за работу по истории репрессий.

Люди, которые у власти в России сейчас, заинтересованы не в «никогда снова», а в «можем повторить», они пытаются блокировать разговор о советском государственном терроре, блокировать любую критику, и свободные игроки на это поле не допускаются. Потому что свободный разговор о советском государственном терроре неизбежно ставит вопрос о необходимости ограничения государственного произвола и ответственности за такой произвол в прошлом. Этот разговор угрожает самим основам существования российской власти в ее нынешнем виде, поэтому признание «Мемориала» и всех им сочувствующих экстремистами вполне логично.

— Как вы думаете, в российском обществе есть запрос на такую информацию? Или отношение скорее: «Ой, это было сто лет назад, не интересно»?

Это большой вопрос, просто на него не ответить. Вот в Германии мы видим довольно большой запрос на информацию о членах НСДАП. Здесь важен переход от коммуникативной памяти к культурной, когда это уже не папа-бабушка, которые что-то рассказывают, а умерший прадедушка, то есть это уже история: в семейной памяти этого нет, а хочется знать. Переход от коммуникационной памяти к культурной довольно сложно измерить социологически.

Что касается интереса к этой теме у россиян, он есть. Об этом свидетельствует, в частности, социологическое исследование 2019 г. «Преодоление трудного прошлого: сценарии для России», когда как раз пытались спрашивать людей в российских регионах о том, есть ли запрос на этот разговор. Запрос есть, но есть страх, что правда может расколоть общество. Когда «Мемориал» в конце 2016 г. опубликовал базу данных сотрудников НКВД, было много спекуляций насчет того, что это может спровоцировать раскол, что не надо ворошить прошлое. Тут много манипуляций, но страх такой у людей есть. И есть поэтому запрос на модерацию этой дискуссии: мол, мы хотим, чтобы был музей репрессий, но чтобы присутствовали историки и эксперты, которые будут этот разговор модерировать, чтобы не было эксцессов.

https://novayagazeta.eu/articles/2026/04/26/poka-v-germanii-publikuiut-spiski-odnopartiitsev-gitlera-rossiia-derzhit-v-sekrete-arkhivy-nkvd

Дал комментарий "Новой газете Европа" для материала о публикации архивов трудного прошлого. Также там комментарии Александра Черкасова и Юлианы Бардолим.

— Можно ли сравнивать немецкую политику раскрытия архивов и российское отношение к ним?

— Все параллели нуждаются в контексте. Конкретный кейс про американский Национальный архив подчиняется административной логике американских архивов. База данных у них была с 1945 года. Они ее вывезли, в 70-е годы все было микрофильмировано, а сейчас, когда у них все фонды оцифровываются и выкладываются в публичный доступ, они это сделали. Это вызвало интерес в Германии, потому что в Германии как раз истекают сроки давности, после которых такую информацию можно делать публичной. Это будет, кажется, в 2028 году. Поэтому они немножко опередили, в Германии это еще нельзя.

Другой кейс — падение Берлинской стены, когда восточные немцы буквально штурмовали архивы Штази. Для них это важно потому, что степень покрытия у Штази была колоссальной, огромный процент населения был осведомителями. Запрос мгновенный, борьба за архивы происходила сразу. Тогда политика ведомства Гаука (Йоахим Гаук — с 1990 по 2000 год федеральный уполномоченный ФРГ по управлению архивами Штази. — Прим. ред.) долго балансировала между тем, чтобы, с одной стороны, эти данные раскрыть, а с другой — не спровоцировать общественный раскол. И все равно это болезненная тема немецкой не только политики памяти, но и культуры, о ней многое написано, сняты фильмы, например, «Жизнь других».

Контексты разные. Где-то архивы открывают сразу, как в Германии. Где-то это происходит десятилетиями, как во Франции, когда документы о коллаборационистах режима Виши были открыты только в 1970-е годы под давлением общества, потому что частью переходного пакта было то, что военных не судят. В Восточной Европе это было частью политической борьбы: еще сравнительно недавно Леху Валенсе припоминали какие-то формы сотрудничества. Где-то это реагирование на давление снизу, где-то элемент внутренней политики, где-то общественный договор, где-то логика чисто архивная.

— А какой логике подчиняется российская политика памяти?

Мне кажется, сравнение с Россией здесь не очень продуктивно. Открытие архивов как часть исторической политики — это один из элементов так называемого «правосудия переходного периода», наряду с судами над преступниками, люстрациями, компенсациями жертвам и их реабилитацией, мемориализацией и символической политикой. Все это имеет место при переходе от диктатуры, от массовых нарушений прав человека к демократизации. Задача этих мер — гарантировать невозможность отката к прежним практикам, тот самый императив never again.

И здесь сравнение с Россией не работает, потому что в остальных случаях мы имеем дело с переходом, транзитом от диктатуры к демократии, а в России ни о каком транзите говорить не приходится, мы имеем дело, напротив, как раз с откатом к прежним практикам. Соответственно, рамка переходного правосудия не работает. В России то, что происходит с архивами, подчинено нескольким логикам сразу, и логики общественной пользы или императива never again в их числе нет.

Зато есть логика ФСБ, отчетливо идентифицирующей себя как наследников ЧК/НКВД/КГБ и, соответственно, принимающей тему советского государственного террора на свой счет. И ФСБ пытается узурпировать в том числе архивы. С другой стороны, есть собственно архивная логика обеспечения сохранности документов и доступа к ним, и эти, бывает, иногда сталкиваются, там идет иногда довольно интересная борьба, исследователи об этом знают.

С днем геноцида советского народа, товарищи!