Становятся ли психотерапевты хорошими родителями? Эмма Кук, сама психолог, пишет об этом. Её мать была психотерапевтом. Она рассказывает, как пыталась подглядеть, кто приходит к маме на сессии и фантазировала, что их привело к ее матери.
Пациентам не положено видеть личную сторону жизни терапевта, если они принимают дома, то у пациентов обычно отдельный вход, или дети терапевта заперты где-то в глубине дома. Терапевты хотят отделить свою роль родителей от той странной деятельности, которая происходит где-то в кабинете. Детям страшно любопытно разузнать, чем заняты их родители, о чём они там говорят, но они никогда этого не рассказывают.

Что происходит, когда люди узнают, что один из твоих родителей психотерапевт? – Вау, у тебя дома есть человек, который действительно способен тебя понять.
Или:
– Какой кошмар! Они всё время пытались тебя анализировать?

Психотерапевты не становятся автоматически «лучшими» или «худшими» родителями. Есть книга Томаса Маэдер «Дети психиатров и других психотерапевтов»:
«Быть хорошим родителем труднее, чем быть хорошим психотерапевтом. Положительное влияние родителей-терапевтов на своих детей в основном связано с их личными качествами и любовью, а не с профессиональной подготовкой».

Одна из вещей, которым учатся терапевты: направлять своё внимание на другого человека, концентрироваться на нём. Это навык, который развивается с обучением и практикой. И детям это может идти на пользу. Но с другой стороны, у них может возникать ощущение, что мысли терапевта чаще заняты пациентами, а не ими. Всё зависит от того, способен ли терапевт отделять свою работу от домашней жизни.

Дети психотерапевтов растут, слушая разговоры, пересыпанные терапевтическими терминами. Они знают про депрессию, отрицание, кто такой Фрейд и так далее и конечно, это влияет на их восприятие мира. Тяжело, если ты ребёнок, на которого эти термины направлены: мы подходим к одной из самых проблемных тем для многих детей психотерапевтов. У родителей профессиональная привычка находить скрытые причины твоего поведения, которые для тебя самого совершенно непостижимы. Прекрасно, когда у родителей хватает сил
сопротивляться искушению анализировать своих собственных детей.

Сегодня психотерапевты понимают, что, даже если это трудно, аналитические интерпретации лучше оставлять в кабинете — или хотя бы при себе. Но так было не всегда. Когда психоанализ только зарождался, знаменитые аналитики того времени часами изучали собственных детей, рассматривая их как материал для своей работы, как описывает Маэдер в своей книге.

Мелани Кляйн, разработавшая метод игровой терапии для детей, например, анализировала всех троих своих детей. По словам Маэдера, она подвергала своего пятилетнего сына ежедневным часовым аналитическим сеансам — «опыт, который позже вызывал у него лишь неприятные воспоминания и который… превратил его в замкнутого и тревожного мальчика». Ничем хорошим это не закончилось.
А Фрейд психоанализировал собственную дочь Анну, глубоко привязанную к нему, это шокировало психоаналитиков, но спустя годы после его смерти».

Для некоторых детей само ощущение того, что за ними постоянно наблюдают, могло становиться невыносимым.
Есть что-то унизительное в ощущении, что кто-то понимает о тебе больше, чем ты сам понимаешь о себе. Особенно в подростковом возрасте, в начале хочется самому обрести это знание о себе.

Я знаю детей, которые пошли учиться на психолога с тем, чтобы почувствовать себя достаточно подготовленными, чтобы спорить с материнскими или отцовскими теориями:
«Моя мать несла какую-то чушь про Эдипа, какой подросток захочет это слушать.»

Многие дети психотерапевтов помнят священную неприкосновенность терапевтического кабинета, где мама или папа исчезали. Они вроде бы обычно
вовлечены в ребенка и доступны, но тут они дома, но одновременно становились совершенно недосягаемыми. Их невозможно прервать даже самыми ужасными новостями. Что бы еще такое придумать, чтобы нас заметили?