📌Фантомные боли

Какие опросы ни посмотри — и официальных, и независимых агентств, — все говорят о том, что больше половины россиян ожидают скорейшего окончания СВО. В начале прошлого года эти ожидания были сильнее, потом они перебивались разочарованием, потом снова возрастали, особенно после Анкориджа.

Но так или иначе для большинства наших сограждан нормализацию, устранение тревожных явлений и процессов в обществе связываются с окончанием российско-украинского конфликта.

Это очень по-человечески — помещать все свои надежды «в одну корзину», присказкой «когда всё это кончится» описывая все ожидания от будущего, которое непременно будет, если не прекрасным, то хотя бы приемлемым, именно после окончания «всего этого».

Состояние человека после того, как «это» действительно заканчивается, когда исполняется самое сильное ещё недавно желание, лучше всего описано в «Золотом телёнке» словами Остапа Бендера: «Сбылась мечта идиота. Вот я и миллионер». Очень часто именно реализация самого большого желания приносит так много проблем, что перестаёшь понимать — а зачем вообще мы этого хотели? Особенно если желание выражено смутной формулой: «Когда уж это всё закончится!»

Вытесняя страхи или подыгрывая «генеральной линии», россияне продолжают твердить, что ожидают от 2026 года всего хорошего и вообще что есть поводы для оптимизма. Сюда же автоматически попадают ожидания от окончания СВО. Но…

«Когда всё это кончится», наверняка наступит послевоенная рецессия, которую могут смягчить своевременные структурные изменения, но тут ключевое слово — «своевременные». Это уже не говоря о том, что в 2026 году «малышам» (так Наталья Зубаревич ласково называет малый бизнес) нужно будет как-то жить с новыми налоговыми правилами, застройщикам — справляться с уже подступающим кризисом, а после завершения военных действий — ещё и с исчезновением покупателей с федеральными выплатами.

Но самым большим испытанием станет, конечно, возвращение, пусть и растянутое во времени, военных с фронта. И дело не только в том, что им нужны будут рабочие места, и даже не в том, что возникнет массовая потребность в психологической помощи при ПТСР. Эти люди принесут с собой привычки к агрессии, обиду на мир, который спокойненько жил, пока они страдали, теряли товарищей, получали увечья, видели смерть и кровь каждый день.

Самое главное — они принесут с собой то знание о войне, от которого наше общество старательно отворачивалось все четыре года. Это знание уже нельзя будет не заметить или «развидеть», проигнорировать, как большинство делает с постами разгневанных зет-патриотов. Это знание обрушится на людей, не готовых к нему и отчаянно не желающих его принимать.

И первой на это отреагирует российская власть. Пока общество будет жмуриться, недоумевать и недоверчиво ахать, спираль репрессий захлестнёт тех, кого сейчас принято считать героями. Правда, в отличие от большинства российских граждан, у них есть своя идентичность, основа солидарности — и как это повернётся, большой вопрос. Вполне возможно, что нас ждёт эскалация насилия, от которого невозможно будет спрятаться ни в частной жизни, ни во всепоглощающей лояльности.

Смею предположить, что россияне заметят войну по-настоящему только тогда, когда она завершится. И боль от того, что «наконец-то закончилось», превратившись в мучительное настоящее, будет терзать наше общество ещё десятилетия.