По такому же двухконтурному принципу устроена их легализация и повседневная жизнь. С одной стороны, это стопроцентные местные игроки. Они рождаются в Дакаре, Абиджане или Лагосе, имеют гражданство этих стран, свободно говорят на французском, английском и местных африканских языках (волоф, йоруба, бауле), прекрасно понимают местный менталитет и никогда не ведут себя чужими, как белые экспаты, приехавшие по двухлетнему контракту.

С другой стороны, они никогда не растворяются в среде. У каждого члена семьи обязательно есть второй (ливанский, а у верхушки часто французский или канадский) паспорт. Дети растут внутри параллельной автономной инфраструктуры - ходят в собственные закрытые школы (французские или ливанские лицеи), лечатся в собственных клиниках, построенных общиной, отдыхают на закрытых клубных пляжах, в своих спортивных комплексах и ресторанах - (лучший ресторан в Фритауне (столице Сьерра Леоне) недалеко от резиденции местного президента на склоне холма с видом на окена - как раз такой зкарытый ливанский ресторан “для своих” и редких групп белых экспатов и дипломатов). Это позволяет синдикату удерживать кадры высокой квалификации в тяжелых климатических и социальных условиях, не теряя привязку к глобальной метрополии.

4. Пакт с Левиафаном - незаменимый Бэкенд для любой власти

Самый интересный вопрос в истории африканских ливанцев заключается в том, как им удалось избежать тотальной экспроприации. В двадцатом веке постколониальная Африка неоднократно зачищала инородные торговые меньшинства. Достаточно вспомнить 1972 год в Уганде, когда диктатор Иди Амин дал индийской диаспоре (которая точно так же контролировала торговлю и финансы страны) девяносто дней на выезд, конфисковав все их имущество, после чего экономика Уганды рухнула в каменный век. Можно вспомнить разгром белых фермеров в Зимбабве или изгнание французского бизнеса из стран Сахеля.

Почему же ливанские кланы, переживая деколонизацию, десятки последовавших и продолжающихся военных переворотов, масштабных гражданских войн в Сьерра-Леоне, Либерии и Кот-д'Ивуаре, погромы и смены режимов, каждый раз сохраняют свои позиции и возвращаются еще более сильными?

Ответ кроется в безупречном соблюдении правила разделения Фронтенда и Бэкенда.

Во-первых, ливанские синдикаты в Африке соблюдают железное табу на участие в публичной борьбе за верховную власть. Они не создают политических партий, не претендуют на кресла президентов и силовых министров, не финансируют уличную оппозицию и никогда не учат местных правителей "правам человека", "прозрачности" и "демократическим стандартам", чем постоянно раздражают африканские элиты западные корпорации и посольства. Ливанский капитал абсолютно лоялен любому действующему флагу на президентском дворце.

Во-вторых, они сделали себя физически незаменимым инфраструктурным оператором для правящего класса. Представим типичную ситуацию - в африканской столице ночью происходит военный переворот. К власти приходит молодой полковник во главе хунты или новый популярный президент. Первые три дня он выступает по телевидению с антиколониальными лозунгами. Но на четвертое утро перед ним встает суровая физика управления государством.

Ему нужно, чтобы в столице не начался голод, чтобы в пекарни завезли муку, на заправках было топливо, в порту разгружались контейнеры, строились обещанные избирателям дороги и мосты, а у самой новой элиты появился рабочий механизм для конвертации политической власти в личное благосостояние. У вчерашних военных или партийных активистов нет ни инженеров, ни флота грузовиков, ни зарубежных кредитных линий для закупки пшеницы.

И в этот момент к новому правителю приходят тихие, вежливые управляющие местного ливанского синдиката. Они говорят - мы ваши граждане, наши заводы, мельницы и строительные краны работают здесь уже восемьдесят лет, мы уважаем вашу власть и готовы прямо сегодня обеспечить поставки продовольствия в кредит, достроить правительственный квартал и организовать совместные предприятия с вашими людьми.