#lore
Кровь горячим, вязким потоком набиралась, текла, огибая лопатки, и лоскуты пострадавшего боди мерзко липли к спине; ранки и ссадины жгло; от них едва видно исходили струйки пара. В голове беспомощно плыло, таяло то, что ранее считалось мозгом. Неудачно все… Нэве только хотелось добраться до общего лагеря и запрячь своим пострадавшим телом какого-нибудь из еще здравомыслящих лекарей.
Но деревья сливались в единое пятно и земля под ногами кружилась, подобно цирковому шару. Нэве ступал и не чувствовал опоры — лишь тошнотворный крен, будто мир внезапно встал на торец, теперь норовя спихнуть его с собственной благородной оси.
Правая рука висела плетью, неестественно вывернутой у плеча, и всякий импульс, посылаемый грязью заместо мозга пошевелить пальцами, отзывался в суставе глухой, рвущей болью. Он перестал пытаться. Позволить ей болтаться, словно сломанному крылу, намного проще, чем слышать, как хрустит внутри кость о кость при малейшем напряжении.
«Если это мой дом… — Нэве плотнее сжал зубы, подавляя сотый по счету рвотный порыв. — …отчего же мне, блять, так плохо?»
Казалось, чем дольше они пребывали на острове, тем хуже становилось всеобщее самочувствие. Агрессия, в ком-то априори не существовавшая раньше, давила каждого, и жгла, и чесалась, подобно аллергии.
Шея ныла глухо и тяжело. Нэве сглотнул — горло сжало невидимыми тисками: пальцы Криса будто все еще держали его, оставляя багровые, почти черные отпечатки на коже. В ушах стоял звон — противный, нарастающий, то ли от сотрясения, то ли от того, что кислорода катастрофически не хватало, хотя драка давно кончилась, и жара жала плечи; боги, если б только он мог вновь дышать так же чисто и глубоко, как в первое здесь утро...
Нога неуклюже запнулась о корень. Падение с лестницы аукнулось каждой клеткой: ребра отозвались на вдох режущим, пронзительным жаром. Трещины там или нет — думать некогда, но Нэве все же пытался дышать экономней, чтобы не провоцировать острый спазм в боку; левое запястье саднило, горячо пульсировало и не слушалось, когда он порывался придержать им поврежденную руку, — пришлось бросить и это.
Проклятье…
Воздух вокруг пах чудесно, природно, как и всегда, но Нэве слышал только железо и медь крови, въевшийся в поры пот смешанный с адреналином; кровь Криса засохла порошком под ногтями, коркой — на руках, на его скуле, стягивала кожу и мешала моргать, а своя, черная, растекалась по лицу, и волосам, и коленям, и спине… липким, остывающим озером.
Он сжал здоровую руку, привычно загоняя ногти по мясо в ладонь, чтобы хоть как-то заставить себя сосредоточиться. В голове пульсировала злая, колючая мысль: «Иди». Он кого-нибудь непременно прибьет, если посмотрят с жалостью; пусть только хоть одной душе такая унизительная мысль в голову придет... Значит, в лагерь — за шкирку первого встречного лекаря — тот способность использует, собирая его по частям, даже если для этого придется размазывать по земле чужое лицо для начала… а потом, когда его вылечат, он снова найдет эту тварь. И не позволит подойти 𝒄т𝒐ль близ𝒌𝒐, чт𝒐бы—…
Ноги подкосились.
Нэве рухнул на влажную землю, и его тотчас вывернуло желчью — пусто, кисло и сухо. По телу прокатилась крупная дрожь, пальцы затряслись, а зрение предательски отказалось фокусироваться: пальмы слиплись с небом, земля растеклась, и показалось, что весь лес — это Харибда, в центре которой барахтается он, истекающий кровью, кипящий от злости, оглушенный собственной беспомощностью, позорящей его и этим еще более злящей.
𝑯𝒚ж𝑯𝒐 было 𝒃𝒄т𝒂ть. Нэве понимал, но тело не слушалось — только сердце колотилось где-то в горле, в такт с пульсирующей болью в висках, и агресcия медленно, как отрава, разливалась по венам, заменяя собой силы. Адова хворь. Он вытер рот тыльной стороной ладони, выдохнул сквозь сжатые зубы и, цепляясь здоровой рукой за ближайший ствол, вновь поднялся.
Лучше сдохнуть человеком, чем побитым псом…
Какой "сдохнуть"? Он ведь не сможет. Тогда и плевать, как велика боль, — сам виноват, что поранился.
«Соберись наконец. Хватит позориться…»