Psychoskia с детства был ребёнком редким. Пока другие бегали по двору и шумели без умолку, он тянулся к старым историям, к именам богов, к знакам, которым взрослые часто не придавали значения. Его интересовали не только подвиги бессмертных, но и то, почему мир устроен именно так, почему одних возносят, а других ломают. Родители смотрели на это с удивлением, но не мешали ему. Наоборот — помогали, отвечали на его вопросы, рассказывали о богах так, будто это была не легенда, а сама ткань жизни. В их доме имена великих звучали почти так же часто, как разговоры о хлебе, огне и завтрашнем дне.
Но однажды этот мир рухнул. Из-за деяний богоубийц боги разгневались, и их кара обрушилась на смертных без пощады. Под этот гнев попали и его родители. Он не видел в случившемся ни справедливости, ни смысла — только пустоту в доме, где ещё недавно был голос матери, и тишину там, где прежде звучал смех отца. После этого он изменился. Стал реже говорить, дольше молчать, чаще задерживаться у храмов и алтарей, словно пытался найти в камне и пепле ответ на то, что случилось. Мир, который прежде казался ему полным чудес, теперь начал казаться жестоким и хрупким.
Со временем его мысли всё чаще возвращались к трём богиням мести — Тисифоне, Алекто и Мегере. Он не просто почитал их. Он повторял их имена, как заклинание, когда ночь становилась особенно тяжёлой. В его взгляде стало меньше мягкости, а в словах — меньше терпения. Он уже не проходил мимо чужих грехов так, как делал это прежде. Если раньше он хотел понять людей, то теперь всё чаще спрашивал себя, заслуживают ли они прощения. Люди чувствовали это. С ним стало труднее находиться рядом, и вскоре знакомые начали избегать его. Он и сам не держался за них, потому что понимал: прежний он уже почти не возвращается.
Тогда Psychoskia ушёл от людей. Не с громкими словами и не с клятвой на устах, а молча, как уходят те, кто больше не ждёт ни тепла, ни понимания. Он облачился в чёрную тогу, подшитую красным, и этот наряд стал для него не украшением, а знаком пути. Пепельно-серые волосы, красный венец на голове и тёмный нарост, покрывший половину лица, делали его похожим на живое предвестие беды. Этот нарост нельзя было снять, и он стал частью его самого — напоминанием о том, что служение богиням не проходит бесследно.
Тогда же пришла и сила. Три богини услышали его верность и даровали ему то, что не дано обычным смертным: он мог забирать души людей и заключать их в фонари, чтобы потом приносить их в жертву на алтаре. И Psychoskia не отверг этот дар. Он принял его спокойно, почти без удивления, словно всё это время шёл именно к такому предназначению. Души он собирал не ради удовольствия и не ради славы — он считал это долгом. Способом вернуть хотя бы малую часть того, что мир отнял у него.
Время шло, и он научился жить в одиночестве. Ветер, камни, тишина и чёрные сумерки стали его привычной средой. Но когда богоубийцы снова напомнили о себе, убив приспешницу Аида, в нём проснулось не просто старое раздражение, а холодная, выжженная ненависть. Он увидел в этом не только новое преступление, но и повторение той же самой дерзости, которая однажды уже разрушила его жизнь. Тогда он понял: если он останется в стороне, осквернение продолжится. И он решил выйти из тени.
Теперь Psychoskia идёт сразу по двум путям. С одной стороны, он по-прежнему служит богиням мести, собирая души и принося их на алтарь. С другой — он охотится на богоубийц, считая их теми, кто посмел поднять руку на священное и нарушить порядок, подаренный людям богами. В нём до сих пор живёт тот мальчик, который когда-то задавал вопросы о мире и внимательно слушал древние сказания. Но теперь его любопытство стало мрачнее, а сердце — холоднее. Он всё ещё хочет понять этот мир. Только теперь он делает это уже не из света, а из тени.